Глава 11. Карл Оппельбаум

Глава 11. Карл Оппельбаум

Как известно, первым идею о военном сотрудничестве Советской России и проигравшей мировую войну Германии высказал Карл Радек, член ЦК РКПБ, попавший в феврале 1919 года за "экспорт" революции (участие в восстании небезызвестных "Спартаковцев") в берлинскую тюрьму Маобит, где, очевидно, у него и родились планы будущего союза. В декабре 1919-го Радек вернулся в Москву и поделился своими соображениями с руководством, в первую очередь с Лениным и Троцким. С немецкой стороны творцами русско-германского союза стали военачальники рейхсвера (название вооруженных сил Германии в период 1919-35 г. г.) — Г. фон Сект, В. Ратенау и другие. В 1925 году в Россию хорошо организованными "толпами" стали прибывать немецкие военные, и среди них было немало затесавшихся под видом специалистов шпионов Коминтерна. Не доверяя своим новоиспеченным союзникам, Сталин приказал немецким коммунистам взять все предприятие под жёсткий внутренний контроль. Так, закупка первых "фоккеров" помимо Бреггера велась при непосредственном участии майора рейхсвера Отто фон Лерцера, того самого Лерцера, который много лет спустя разделил участь своего шефа — Эрнста Тельмана. Помощниками Лерцера были небезызвестные Сигмар Штефке и Франц Оттомайер, расстрелянные штурмовиками СС в том же Маобите после разгрома германской коммунистической партии в 1933 году. О причастности Бреггера к сталинским агентам у Фрейзера не было почти никакой подтвержденной информации, однако новый след позволил взяться за поиски именно в этом направлении.

Во всех исторических книгах, посвященных этому вопросу, записано, что после прихода к власти Гитлер аннулировал с Советами все военные договоры и ликвидировал германские военные объекты на территории СССР. Правда, и Сталин также уже не нуждался в немецких технологиях — к 1933 году его страну официально признали США и другие капиталистические государства, военными секретами которых сталинские "специалисты" могли воспользоваться с большей эффективностью. Сталин без всякого сожаления выпроваживает немцев домой, но вот чудо — обратно в Германию попали далеко не все изгнанники!

Например, лейтенант Генрих Верулен, начальник 2-го отделения Липецкой эскадрильи летом 33-го вместо Берлина очутился в Москве на должности начальника аналогичного отдела столичного ОГПУ. Пилот Вилли Генц, якобы "сгоревший" в разбившемся во время испытательного полета самолете, через год, как установил Фрейзер, совершенно открыто объявился в одном из подразделений конструкторского бюро Поликарпова, где ведал разработкой правил техники пилотирования новейших истребителей И-16, поступавших на вооружение ВВС РККА. Но больше всего меня заинтересовал некий Карл Оппельбаум, прибывший в 1930 году в Липецк из Германии вместе с новым командиром школы Мако Мором в качестве заведующего фотолабораторией, но постоянно отиравшийся в технической группе эскадрильи.

Как выяснил Фрейзер, Оппельбаум состоял в компартии Германии с 1918 года. В первую мировую он служил унтер-офицером на линейном крейсере "Зейдлиц", который чудом не пошел на дно в Северном море во время знаменитого Ютландского сражения, и брошенный на произвол судьбы собственной эскадрой, еле доплелся до базы. Оппельбаум в том бою получил тяжелое ранение и чуть не сгорел заживо в разрушенной британскими снарядами артиллерийской башне. Видимо, в тот момент его голову и посетили мысли принять религию коммунистов. В 1918-м Оппельбаум — участник восстания моряков в Киле, и не просто функционер, а один из зачинщиков. Восстание было жестоко подавлено, но Оппельбауму удается избежать расстрела и унести ноги за границу. Он бежал в Россию, где его пригрели удержавшиеся у власти "братья по классу". Чем конкретно занимался взбунтовавшийся унтер на родине победившего пролетариата — не совсем ясно, но в 1928 году он появляется вновь в Германии, в Гамбурге, в качестве владельца фотоателье, приносящего ему немалый доход. В самом начале 1929 года он основывает торгово-посредническую фирму "А.М.С.А.G.", название которое не поддается расшифровке, и которая занимается продажей… буровых установок!

Разыскать в архиве некоторые документы по "А.М.С.А.G." не составило особенного труда, и через некоторое время в руках Фрейзера находилось нечто более существенное. Он узнал, например, что 5 марта 1929 года со счетов "А.М.С.А.G." на счета "Дешимаг Франкфурт" было переведено 100 тысяч рейхсмарок — ровно столько, сколько один день спустя, 6 марта, получил на руки заключивший с этой фирмой договор Юлиус Бреггер!

Открыв для себя эти вещи, мы можем припомнить описанную Селлерсами колючую проволоку и вооруженных охранников с собаками и прожекторами, и тогда цепочка Оук — Бреггер — Оппельбаум — Москва не оставит совсем никаких сомнений в том, что мы на верном пути. Вот только ЧТО в конце этого пути мы увидим? Разрабатывая биографию Оппельбаума, Фрейзер выяснил, что после перевода денег "Дешимагу" его фирма пережила фирму Клаузена всего на две недели, после чего следы унтер-фотографа снова исчезают в направлении Москвы. Но через год он объявляется в Берлине, затем в Липецке, и Фрейзер уверен, что не без протекции Верулена, ведавшего подбором кадров для своего подразделения.

После "эвакуации" из России в 33-м Оппельбаум оказывается не в Германии, где его наверняка ожидала судьба Штефке и Оттомайера, а на Пиренейском полуострове. Незадолго до этого в Испании пришло к власти прокоммунистическое правительство, и вплоть до 1939 года, когда коммунистам в этом регионе пришел конец, Оппельбаум околачивается в Мадриде при советском консульстве. Эвакуировался он из Испании на самом последнем советском пароходе. Затем опять Москва, потом 41-й год…

1941 год стал последним годом в жизни сталинского эмиссара, по крайней мере так считает Фрейзер. 3 июля штаб 21-го стрелкового корпуса, к которому был прикомандирован Оппельбаум в качестве переводчика, попал в окружение под Гдошевом и был захвачен немцами. Оппельбаума опознали и немедленно переправили в Берлин, где им занялся лично шеф службы безопасности рейха Вальтер Шелленберг.

В конце 1941-го следы Оппельбаума теряются навеки — Фрейзер не нашел никаких документов о его дальнейшей судьбе, зато он обнаружил нечто, в некоторой степени касающееся бурного прошлого заинтересовавшего нас человека. В записях Шелленберга, не вошедших в его послевоенные мемуары, упоминается причастность Оппельбаума к поискам дневников некоего Ивана Устюжина, которые он якобы разыскивал в 20-х годах по приказу самого Сталина. Как свидетельствовал Оппельбаум, его первым заданием на службе русских коммунистов были поиски всех документов, связанных с экспедицией полковника Бенёвского, проведенной в 1771 году. Зачем понадобились Сталину документы о событиях полуторавековой давности, Оппельбаум не знал, а если и знал, то помалкивал. Шелленберг тоже чувствовал, что в этой истории что-то не так, и собирался докопаться до истины любой ценой, но через некоторое время Оппельбаума у него "отняли" и передали в руки начальника тайной государственной полиции Мюллера, человека, гораздо менее, чем Шелленберг, щепетильного в вопросах выколачивания нужных сведений из заинтересовавших его лиц.

В своих записках Шелленберг с искренним сожалением сетует на то, что Оппельбаум исчез в подвалах гестапо навсегда, и ему самому про эти дневники разузнать удалось так мало… Сам Мюллер нам рассказать по этому поводу тоже ничего не сможет, потому что в 45-м все его следы обрываются. Впрочем, по версии самого Шелленберга, после войны Мюллер бежал к русским, так как тайно сотрудничал с ними еще с 1943 года, а то и гораздо раньше… Если это так на самом деле, то совсем не исключено, что следы живого и невредимого Оппельбаума можно будет отыскать и в Москве послевоенной, и кто знает, на какие загадки эти самые следы еще могут навести!

Итак, в свое время о возможности существования дневников этого Устюжина в нашей прессе кое-что проскальзывало, но ни один автор не имел совсем никакого понятия о том, насколько это вероятно, и что в этих самых дневниках нашедшим их исследователям удастся обнаружить, кроме описаний скитаний по белу свету кучки бежавших с каторги российских авантюристов позапрошлого века. Многие историки осторожно полагали, что в случае находки эти записки могут представлять для ученых некий интерес. Как видно, некий интерес они все же уже принесли, правда, "учёным" совершенно иного толка. Как только Фрейзер услышал про Устюжина и Бенёвского, он понял, что расследование занесло его в совершенно иную область исторической науки, в которой он не слыл особым специалистом, но интерес был велик, и с помощью своих некоторых заинтересованных в продолжении этого расследования коллег он уверенно пустился в неизвестность.