III. Тихий промышленный переворот

В другой раз Алексей Петрович достал портрет и торжественно произнес, словно с трибуны:

— Имя этого человека должно быть записано в историю рыбной промышленности золотыми буквами.

Со снимка на меня устремлен пристальный взгляд, на полуоткрытых устах словно бы замер вопрос: «Что, не верите?».

Алексей Петрович продолжил:

— Думаете, преувеличиваю? Нисколько. Он совершил переворот в рыбообработке. В этой истории все произошло как в настоящем производственном романе, которыми славилась советская литература. Были тут завязка, интриги, борьба людей долга и замшелых ретроградов, противостояние скромных героев и выскочек, папенькиных сынков-сибаритов и пахарей-кормильцев, высший накал трудового энтузиазма, решение сложных технических задач, радость победы, замалчивание имени главного героя. Его заслуги не оценили по достоинству ни в Сахалинрыбпроме, ни в Минрыбхозе. Ткнули тридцатку в насмешку.

Наша плавбаза «Кронид Коренов» стояла во Владивостоке, на ремонте. Внутрисудовой работой мы были завалены до предела, но все равно успевали общаться с рыбаками, обсуждать разные болячки, забегали изредка в коридоры Дальрыбы. И вот новость, горькая для любого специалиста: испытания машины ИНА-115, предназначенной заменить труд рыбоукладчиц, закончились безрезультатно, машина признана непригодной для суровых дальневосточных морей.

Надо иметь в виду, что вся рыбообработка держалась за счет ручного труда. Рыба — это не металл, не древесина, легко поддающиеся автоматике. Скользкое упругое тело никак не умещалось в рамки стандарта, поэтому головы и хвосты отсекались вручную, внутренности вынимались вручную, лишь оставшаяся тушка попадала под порционирующие ножи, отсекающие куски точно по уровню консервной банки. Дальше снова шел ручной труд: женщины укладывали рыбу в банки, даже щепотку соли и горошину перца опускала человеческая рука.

Роль укладчицы предельно проста: достать с полки пустую консервную банку, уложить в нее нарезанные кусочки тушки, поставить на весы и добавить, если нужно, граммульку. Вроде ничего хитрого, но этот примитивный труд держал укладчицу в постоянном напряжении, потому что каждая банка должна в точности иметь строго определенный вес. Потребителю нс объяснишь, что человек не автомат, что банка, которую он купил, выпускалась в конце смены, работница к тому времени была смертельно усталой. Даже выстоять 12 часов на ногах — не шутка: через три часа рябит в глазах, через шесть — темнеет, а что с ней происходит в конце рабочего дня, она и сама не соображает. При всем при этом многие женщины держались за работу обеими руками из-за хорошего заработка. Они тысячами приезжали на путину. Рыбоконсервные заводы работали круглосуточно. У ленточных транспортеров стояло по восемьдесят, а то и по сто человек за смену. На береговых заводах число их удваивалось. Скученность на плавбазах, особенно переоборудованных, как «Чернышевский», была ужасной, общая численность доходила до 750 человек. Их надо было кормить, поить пресной водой, мыть после рабочей смены, платить хорошую зарплату, начислять надбавки за сверхурочные часы и держать в рамках общепринятых норм поведения.

Идея замены ручного труда машинным настойчиво стучалась в разные кабинеты, вплоть до правительственных. Научно-исследовательским институтам и экспериментальным заводам спускались соответствующие плановые задания. Как они работали, судить не берусь, только машину по укладке рыбы под маркой ИНА-115 изобрели и внедрили в Калининградской области.

Но одно дело — Калининград, завод, расположенный на земной тверди, отряд конструкторов, готовых немедленно среагировать на любой каприз машины, и другое — Дальний Восток, суровые погодные условия дальних экспедиций, иной, более низкий, уровень квалификации технического персонала. Словом, изобретенную машину предстояло освоить и поставить, выражаясь высоким слогом, на службу народу.

Под покровительством Дальрыбы, головного органа всего Дальневосточного региона, решили создать специальную группу, выделили судно, открыли «зеленую улицу» в кредитовании и поставках — налетай, кто смел, зарабатывай орден.

Ну, желающих получить орден у нас всегда в избытке. Когда под алыми министерскими парусами показалась такая лафа, то на теплое место устремились не смелые, а нахрапистые, мало смыслившие в технике, зато в совершенстве знавшие систему взаимодействия межкабинетных связей, владевшие «телефонным правом» и приемами «подковерной» борьбы. Растолкав всех локтями, должность руководителя группы занял человек, чей высокочиновный папа имел в Дальрыбе «мохнатую руку». С ее повелительного жеста и подписали приказ. Руководитель по своему образу и подобию подобрал персонал. Никто из них ни за что не отвечал — ни за пустую трату времени, ни за план, ни за саму машину. Задачу они себе определили облегченную: внедрим — хорошо, не внедрим — тоже неплохо, пусть калининградцы расхлебывают. При таком подходе машина заранее была обречена, работа пошла через пень-колоду, и внедренческая эпопея завершилась тем, чем и должна была завершиться. Проваландавшись с машиной полтора года, группа заключила: не пойдет! Для утверждения акта из Дальрыбы прибыли эксперты, походили, изображая умных людей, плотно загрузили желудки, подписали необходимые документы — похоронили машину. Руководитель группы сдал бумаги в архив и укатил в отпуск. Позже он подался в помполиты.

Но нашелся человек, который утер нос им всем. Вот он, тогдашний старший механик плавбазы «Кронид Коренов» Юрий Леонидович Федоров, личность во всех отношениях незаурядная. Характер его был не медовый, сложный, с чертами строптивости, случалось, он взрывался, но людей никогда не оскорблял, никого ни разу не унизил. Пьяниц не терпел, сотрудников ценил за те качества, которыми обладал сам. Все мы ценили и любили Федорова за великолепное знание своего дела. Мне кажется, он и родился механиком. Ему присуща была необычайная зоркость, все сложное сплетение узлов он обнажал до деталей, до тонкостей, слабые звенья определял очень быстро и тут же начинал ломать над ними голову. Он смело вступал в спор с конструктором, многое улучшал в технологическом производстве, приспосабливал по-своему. Для него не существовало неразрешимых задач. Честь его не позволяла опустить руки перед механической головоломкой. Под стать ему были слесари, наладчики, токари, инженеры, понимавшие его с полуслова, умевшие читать чертежи с одного взгляда. За идеей в чужой карман они не полезут, в каждом трепетала изобретательская жилка. Были они в начальника — въедливые, дотошные, с гордецой, уж если исполняли заказ, то с точностью до микрона, как на заводе, строящем космические корабли.

На судне любую внедренческую политику определяют два человека — капитан и старший механик. Капитан головой отвечает за план перед Сахалинрыбпромом и за зарплату — перед людьми. Старший механик отвечает перед капитаном за работу всей рыбоперерабатывающей техники. Капитан Шелестов очень хорошо знал Федорова, а Федоров — капитана и видел в нем ту каменную стену, за которой можно было спокойно работать.

Вместе они решили: внедрить униженную машину! Никто их не обязывал, никто не отдавал им приказов, не предоставлял дополнительных материалов, не снижал планов на период обкатки. Они не имели и сотой доли тех льгот, которыми так щедро одарила своих любимчиков Дальрыба. Всю полноту ответственности они взяли на себя. Должна же быть у кого-то рыбацкая честь, должен же кто-то встать на дыбы и переломить положение в рыбообработке!

Сам Федоров с плавбазы в период ремонта отлучиться не мог, и в Калининград послали троих слесарей. Заметьте — не инженеров, а слесарей, настолько им доверяли. Рабочие поехали на завод-изготовитель, досконально изучили машину, попробовали каждую деталь на зуб, потом перебрались на плавбазу и поработали в условиях промысла. Вернувшись, доложили:

— Машина будет работать!

Им тут же вопрос для подстраховки:

— А если не будет? Если база останется без зарплаты?

— Мы гарантируем!

Они, слесари, гарантируют. Убедительно!

И вот мы закупили машины, отвергнутые Дальрыбой. Калининградский завод был рад-радешенек, что нашелся заинтересованный покупатель, с отправкой груза не замедлил, контейнеры пришли как раз к окончанию ремонта. На промысел мы вышли без укладчиц. Предстояло за время, пока мы следуем к району промысла, машины установить.

Надо было видеть, как федоровцы взялись за дело. Все у них в руках кипело. Только не представляйте «кипение» в виде суматохи, авралов с ломанием хребта и криками: «Взяли! Еще раз!». Не было никакой суеты, никакого показушного героизма. Трудовой энтузиазм мы видели в огромной самоотдаче, в том, что спали они по нескольку часов в сутки. Постоянно им приходилось решать какие-то технические задачи, и они решали их быстро и грамотно. Вот как было с подачей банки. Под автомат она должна была сама себя проталкивать, но для этого нужен был запас высоты, а его на судне не имелось. Не переделывать же судно! Федоров решил задачу блестяще: подал банку посредством горизонтальных ленточных транспортеров. Когда видишь их, кажется: эка невидаль, так и должно быть. Но ведь прежде эти приспособления возникли у него в голове, созданы были его инженерным воображением, потом воображаемый механизм надлежало в самые сжатые сроки воплотить в действующий, отладить все детали, чтобы работали, как часы. Да и сама машина, когда ее смонтировали, не пошла с первого нажатия кнопки. Устроена она была так: манипуляторы подавали разделанную рыбу в набивочный узел, рыба под тяжестью оседала на горизонтальный нож, который отрезал порцию. Эта порция точно соответствовала размеру банки, самые ловкие руки укладчицы такую точность соблюсти не могли. В минуту заполнялось 62 банки! Естественно, поначалу неполадки посыпались одна за другой: там перекосило, тут заело, где-то что-то застряло. Они останавливают, разбирают, щупают, подгоняют, шлифуют, вылизывают, запускают вновь. Да все это раз по двадцать за день, да все с терпеливостью. Уговаривали машину как капризную богатую невесту. Уговорили, на то они и мастера. За месяц сделали то, чего приморцы не сумели за полтора года. Машина заработала!

Это была великая победа, настоящий переворот. К нам на базу потянулись делегация за делегацией — перенимать опыт. Федоров давал консультации, все показывал, все разъяснял, подстраховывал, предупреждая о возможных поломках и капризах. Сотни людей выражали ему искреннюю благодарность, но начальство — и ведомственное, и партийное — молчало. Не ударили, как полагалось в таких случаях, в колокола, не мобилизовали прессу, чтобы поднять опыт на щит, не наградили орденом, да что там орденом — зряшной почетной грамоты хоть для приличия не сунули. Да и как же было Федорова поднимать на щит, если вся Дальрыба опростоволосилась, крупные специалисты расписались в собственном техническом невежестве.

Первой реакцией вышестоящего начальства на новшество было обвинение в том, что мы нарушили ГОСТ. По нормам ручной укладки в баночке должен быть цельный кусочек тушки, а у нас так не получалось. Но мы сумели самым придирчивым комиссиям доказать, что вкусовые качества консервов от этого нисколько не изменились. Пришлось чиновникам вносить изменения в нормы государственного стандарта. План нужен был всем.

Это всего лишь один эпизод из творческих исканий Федорова. А ведь Юрий Леонидович сконструировал автоматический соледозатор, потом дозатор перца, его автомат опускал в каждую банку одно зернышко нормальной величины или два маленьких. Он изобрел и изготовил в экспедиционных условиях машину для разделки голов на рагу. Машина справлялась с этой сложной операцией, независимо от размера рыбьей головы. Мы выпускали дешевый и вкусный продукт. Машина отлично работала два года, пока Федоров находился на судне. Ушел он — машину выкинули за борт, ни один завод ее не принял. При нашем изобилии головы перерабатывать?!

Так бездарно распорядились власти талантом незаурядного инженера. Под него надо было создать конструкторское бюро, крупные мастерские или завод, и он преобразил бы нашу рыбоперерабатывающую промышленность.

Найдите Федорова, он вам о многом порасскажет.