Замужество

Однажды в наш отдел пришел моряк за пропуском в столовую. Уж моряк так моряк! Рослый, стройный, наглаженный, светлый макинтош на руке. Выписала я ему пропуск, обменялись мы несколькими фразами. Ушел он, а у меня сердечко трепыхнулось. Недели через три к начальнику пароходства Степану Ефимовичу Маркелову пришел капитан буксирного парохода «Кангауз», повертелся возле меня, улыбнулся пару раз. Ну, думаю, и этот ничего, правда, в повседневной форме, не чета тому, но весьма подходящий.

Через несколько дней идем с подругой по парку, подходит парень, берет меня за руку и так радостно здоровается. Я резко вырвала руку:

— Отстаньте, я вас не знаю!

Вот такая я была серьезная девица. Еще в школе я вступила в комсомол, но там все было по-детски, а в пароходстве действовала крупная организация, моральный облик комсомольца ставился на первое место. Два, а то и три раза в месяц проводились собрания, на которых последним вопросом обязательно обсуждали персональные дела: кого за пьянку, кого за драку, а кого и за обманутую девушку. Вовсю у нас работали агитаторы, ежедневно проводились пятнадцатиминутные читки газет с обсуждениями последних известий. Все комсомольцы состояли в каких-нибудь кружках: «Ворошиловский стрелок», ПВО, ВОХР. Обстановка была военной, по два-три раза в неделю проводились учения. Заранее не предупреждали, часа в два ночи прибегал посыльный, стучал в окно, я вскакивала, за полминуты одевалась, опрометью бежала к следующему. А город был в темени, тротуары прогнившие. Стучу подруге в окно — та мчится дальше, по цепочке собирается вся группа, а руководитель фиксирует время, затраченное на сборы, строго отчитывает за малейшее промедление. Иногда занятия проходили днем. Прибегали по сигналу тревоги в склад, надевали защитный костюм, сапоги, противогаз. Хватали носилки и бежали на «атакуемую» территорию. Над портом летал самолетик, сбрасывал пакеты с песком. Если пакет разрывался, «бомбу» надо было «тушить»; не разрывался — саперы ее «обезвреживали». Мы подбирали «раненых» и мчались в санчасть.

Результаты учений подробно разбирались, затем издавались грозные приказы. Я дважды имела по выговору: один раз за то, что потеряла перчатку и «бомбу» «тушила» голой рукой; второй — за невнимательность, не заметила «неразорвавшуюся бомбу». А еще девчонок моего возраста военкомат обязал учиться на курсах медсестер и радистов. Посещение занятий было обязательным. Сначала я занималась на курсах медсестер, но там однажды показали мертвую мышку, мне стало дурно, и пришлось перейти в группу радистов. Однако, честно признаться, ни стрелять, ни перевязывать раненых, ни на ключе работать я так и не научилась, воина из меня нс вышло, потому что мое предназначение в другом: я жена, мать, бабушка, теперь прабабушка. Да и то, думаю: хватит воевать.

Значит, идем мы по парку, молодого нахала я отчитываю со всей строгостью, а он отвечает:

— Нина, да я же не раз заходил в контору, мы хорошо знакомы, я специально пришел в парк, чтобы встретиться.

И начал напоминать подробности наших встреч. Тут только до меня дошло, что все три парня — тот, с макинтошем, капитан буксира и этот — одно лицо.

Мы долго гуляли в тот день, потом стали встречаться при каждой возможности. А свидания выпадали нечасто, стоянка в порту длилась всего несколько часов.

У меня появились подружки, стали меня учить танцевать. На танцы надо было ходить в парк, а у Виктора не было времени. Бывало, приходит он ко мне на свидание как раз в такой час, когда мы уже на танцы собрались. Так хочется потанцевать! Однажды пришел он с радистом, решили посмотреть наши танцы. Веселые оба, разговорчивые, пошли они провожать меня и в два голоса стали уговаривать пойти к Виктору в каюту на чай. Я долго отказывалась, но они меня убедили, что их двое, поэтому я в полной безопасности. Согласилась я не потому, что их доводы были убедительны. Девушка всегда чувствует, что может произойти, и в конце концов сама решает, как ей быть. Во мне боролись два чувства: девичьей стыдливости и трепетной влюбленности. Я пошла, потому что была влюблена.

Зашли мы в каюту, радист тут же исчез, сказав, что отлучается на минутку. Виктор пошел готовить чай, я поднялась, собираясь уйти, как у двери каюты встал годовалый медведь. Он ласкался ко всем, но люто ненавидел женщин. Едва я выглянула, как он страшно зарычал. Я захлопнула дверь. Меня затрясло мелкой дрожью. Виктор принес чай, успокоил меня. Мы долго и задушевно беседовал и, он говорил такие слова, от которых теряешь голову только раз в жизни.

Утром он ушел в рейс, а я на работу. На работе все девчонки обратили внимание, что я сияю, как начищенный пятак. Стали ласково выспрашивать. Я не удержалась и рассказала, что стала женщиной. Они ахнули, побросали работу, стали выспрашивать подробности, как будто в этом деле может быть что-то новое.

Потом я рассказала о своей болтовне Виктору. Он засмеялся:

— Вот дурочка! А может, я на тебе не женюсь?

Я спросила упавшим голосом:

— А разве мы в ту ночь не поженились?

Витя в парк не хотел ходить, он встречал меня после работы и вел к себе в каюту. Так втихаря жили месяца три. Однажды утром он протянул мне пачку десяток:

— Купи себе что-нибудь.

Я ответила:

— Я люблю тебя бесплатно.

Упала на кровать и зарыдала.

Виктора перевели на другой пароход, рейс сначала был в Москальво, затем предполагался в Америку. Но случилась какая-то авария.

Собрался «Карага»

В теплую Америку,

Но прижало «Карагу»

Льдами к берегу.

Там пароход остался на зимовку. Виктор списался и с главным механиком Сачковским пошел на лыжах в Николаевск. По пути ночевали у нивхов, а у них был обычай: дорогому гостю — жену на ночь. Потом они валили друг на друга, кто спал с гилячкой.

Друг оставил Вите квартиру, там мы с ним и встретились. Я уже боялась домой идти.

— Ну что ж, — сказал Витя, — начнем со сватовства.

Выфрантился он в макинтош, в начищенные корочки.

Я говорю:

— Обуйся в теплое, мама подумает, что у тебя пимов нету.

— Форс надо во всем блюсти!

Пришел он к маме и прямо с порога:

— Здравствуйте, я ваш зять.

— Идите отсюда, не нужны мне никакие зятья. Нинка еще ребенок.

— Да я с этим ребенком уже давно живу.

Мама вышла с детьми пилить дрова, Витя-зять — следом. Пилит, прыгая с ноги на ногу. Мать пожалела:

— Коли дрова, может, согреешься. А благословения я своего не дам, приданого за дочерью никакого нету.

Виктор смеется:

— Хорошая теща — лучше всякого приданого.

Зарабатывал он жену до вечера, а я белила комнату. Половину побелила хорошо, а потом что-то у меня руки опустились, и я просто поелозила полосами. Шевельнулась поганая мыслишка: «А что, если он не придет?».

Витя пришел, приголубил:

— Добрый вечер, дорогая жена!

Как я тогда была счастлива!

Через три дня мама пришла ко мне на работу. На ту беду я куда-то вышла, она ждет в коридоре, а «доброжелательные» товарки судачат погромче, чтоб она слышала:

— Нинка-то наша номер отмочила — вышла замуж за алкоголика, он только что из тюрьмы пришел, две жены у него, у каждой по ребенку, теперь прилепился к молоденькой дурочке.

Мама как услышала — бегом домой, прислала за мной отчима. Пошла я с подругой Олей. Оля начала первая:

— Брехня, никаких жен у него нет, детей нет.

Я подтверждаю, хотя знаю, что у него трое детей.

Мама склонила голову набок и по-бабьи изрекла:

— Доченька, конь на четырех ногах, да спотыкается. Ну, ошиблась ты, так не ты первая, не ты последняя, возвращайся домой. Родится ребеночек — воспитаем, за ошибку тебя никто не упрекнет.

Я ответила, что люблю своего мужа.

— Ну так выбирай: или мать — или муж.

Ушли мы с Ольгой, ревели обе. Дома обо всем рассказали Виктору. Он все взвалил на мою голову:

— Правильно мать говорит: решай сама.

И я решила навсегда стать женой Виктора Привалова. К тому времени я уже многое знала из его жизни. Наши судьбы были в чем-то схожи.

Родился он 4 ноября 1914 года в Самаре, в начале века, а умер в 1990 году — в конце. Родился при царской власти, незадолго до революции, умер при Советской власти, тоже незадолго до революции, только уже иной.

Мальчику не было и года, когда отца взяли на войну, где он и сгинул в безвестности. Мать умерла от скоротечной чахотки. Четырехлетний ребенок остался на руках у бабушки, работала она заведующей приютом, болела. Тогда болели все. Смерть человека была делом обычным, сиротство — делом привычным. Бабушка, чувствуя близкую кончину, стала настойчиво искать внуку приемных родителей. Выбор свой она остановила на семье Приваловых: Василий Петрович работал в ВЧК, Мария Петровна — там же фотографом, с ними жила еще мать Василия Петровича. Витю Приваловы усыновили, дали ему свою фамилию, новая бабушка крепко полюбила внука. Может, и сложилась бы жизнь у мальчика хорошо, но вскоре сотрудника ВЧК Привалова перевели в Читинскую область, где во время боевой операции он получил ранение и надолго заболел. Пенсию ему платили небольшую, денег не хватало, он стал злым, раздражительным, в нем забурлил гнев на свою болезнь, на беспомощность. Зло он сгонял на приемном сыночке.

— Выродок, подойди ко мне, я тебя костылем огрею! — кричал он, сверкая глазами и захлебываясь слюной.

Обитали все в однокомнатной квартире. Говорят, в тесноте — не в обиде, но тут были и теснота, и постоянная обида на отцовскую несправедливость. Мать ради заработка сумела оформить мужа на должность фотографа, сына — учеником, Витя все свободное время проводил в мастерской, часто там и ночевал с собакой.

Когда Витя перешел в шестой класс, бабушка умерла. Перед смертью она поведала внуку его тайну, сказала, что Мария Петровна сожгла все документы, выбросила вышитую подушечку, которую ему подарила родная бабушка.

Было лето, пора каникул, ребячьей воли. Он убежал из дому, две ночи ночевал в чужом сарае, где по песьему лаю и нашла его мать. Мир в квартире воцарился, но ненадолго. Чем тяжелее становилась болезнь отца, тем хуже он относился к приемному сыну. В конце концов атмосфера в доме стала невыносимой, и Витя убежал снова, теперь навсегда. Некоторое время беспризорничал, потом неожиданно нашел приют в одной многодетной семье. Туда привел его дружок, добродушные хозяева посчитали, что прибавление еще одного человека ничего не меняет. Вскоре семейство в поисках лучшей доли махнуло в Николаевск-иа-Амуре. Там Витя расстался с ними и уехал на Сахалин. Зачем? Представилась возможность — он и поехал. Интересно! Пароход большой, шторм, всех укачало, а пацану весело! В шахтерском поселке он облюбовал перевернутую лодку, жил в ней почти месяц, перебивался случайными заработками, питался хлебом да селедкой. Подвернулся случай — попросился на пароход к знакомым морякам. Его оформили, и стал он полноправным членом экипажа, нес вахты, познавал нелегкий моряцкий труд. Он решил учиться, списался на берег, устроился масленщиком на электростанцию, поселился в общежитии. На свою беду, а на чью-то радость превратился он в стройного юношу. Иногда всматривался в зеркало, спрашивал себя: «Каков? Будто бы и недурен». В этом ему помогла убедиться Настя, которая прибегала в общежитие будто бы помогать матери-уборщице, а сама больше вертелась возле Вити Привалова. Училась она в торговом училище, старше его была двумя годами, нить любовных отношений взяла в свои цепкие руки и живо окрутила парня. И когда квашня поперла через край, мать Вите приказала:

— Женись, голубчик!

Друзья поздравляли:

— Вот счастье привалило! Жена станет продавцом, конфеты будешь жрать от пуза.

Сделали пышную свадьбу, друзья-товарищи ели-пили, опустошая столы. Им же Виктор отдал свое скудное имущество, покидая общежитие:

— Все новое наживем!

Через два месяца после свадьбы родился первый сын. Был 1933 год. Еще через год двадцатилетний Виктор Привалов стал отцом двух сыновей. К своей досаде он обнаружил, что семейная жизнь вовсе не такая, какой он ее себе представлял. Воображалось все в общем виде: сияние глаз, улыбки, радость, вечный праздник, как на свадьбе. А тут оказалось, что жена постоянно раздражена, у нее какие-то свои болезни и капризы, о которых он раньше не имел никакого представления. Теща косилась на него из-за того, что не хватает денег, что печка в квартире дымит. Дети, на которых он смотрел с недоумением, постоянно плакали, жена на них кричала, одного кормила грудью, другого — молоком из бутылочки. В квартире сушились пеленки и стоял запах от их испарений. То, за что его полюбила Настя и вцепилась теща — за его легкий характер, веселый нрав, красоту, — теперь не принималось во внимание. Он нужен был, чтобы выполнять мелкие работы по дому и приносить заработок. Жизнь сузилась до этого тесного мирка, некогда было даже сходить в кино. Он был заперт в тесной клетке, где все чаще вспыхивали перебранки. Раньше он на всякие житейские неудобства не обращал внимания, считая: вот вырасту, все у меня будет по-другому. Но у него получилось еще хуже, чем у других. Другие гуляли, бегали на танцы, рассказывали, смеясь, о своих приключениях, хвастались успехами в учебе, в труде, уже кто-то пошел в гору, кого-то послали учиться, а он должен был идти домой, выслушивать попреки тещи и жены. Однако были такие, кто оценил его красоту. Как-то зазвала его к себе в комнату Любка, обцеловала его, отдалась, не потребовав ничего взамен.

Уже после рождения первого сына Виктор вернулся на судно, стал жадно учиться, работал матросом, кочегаром, выдерживал тяжелые вахты у прожорливых топок. В 1939 году Настя, по наущению матери, родила третьего ребенка, чем, как полагала, навсегда привязывала к себе Привалова. И вопрос поставила ребром:

— Переходи на береговую работу. Или я, или пароход!

Он выбрал пароход и оказался в Николаевске-на-Амуре. Сначала работал на «Двине», затем на других судах.

Итак, у нас с Витей получилась новая семья. Поначалу я совсем не задумывалась, что такое замужество — праздник, забава или что-то новое, мне неведомое. Он зрелый мужчина, десятью годами старше, я муха-цокотуха, несовершеннолетний ребенок. И Витя стал потихоньку преподавать мне семейные уроки. Прежде всего он ласково внушал, что жена не должна ходить в стоптанных тапочках, не должна носить засаленный халат, а должна следить за своим личиком не только тогда, когда собирается в гости или на работу, и даже не столько для мужа, сколько для самой себя. На мужа не рычать, не гавкать, а встречать его с улыбкой, с радостью. Женятся для того, чтобы доставлять друг другу удовольствие, дарить радость, вместе разделять беды и невзгоды.

И вот пароходы встали на зимовку, муж пошел в мореходную школу на учебу. Согласно усвоенным урокам, вечером я его встречаю с распростертыми объятиями и приготовленным ужином:

— Я тебе суп гречневый сварила.

Витя попробовал, улыбнулся:

— Что ж, садись, вместе ужинать станем.

Я зачерпнула — там каша вместо супа, взяла ложку — пересолено!

— Запомни, женушка, недосол на столе, пересол на голове.

Однако кашу он мне не вывалил на голову, сам заново все приготовил и покормил меня вкусным ужином.

Развела я как-то большую стирку, вывесила белье на веревку во дворе. Висело оно около недели. Витя спросил:

— Нина, ты вроде белье стирала. Где оно, мне пора в баню.

— На улице вымерзает.

— По-моему, оно уже совсем вымерзло.

Выбегаю — нет белья. Витя стал корить меня. Я схватила купоны и последнюю тридцатку и побежала покупать ему кальсоны. Продавщица спрашивает:

— Какой размер требуется?

Я ответила:

— Наверное, самый большой.

Подали мне 58-й размер, бросила я ему со слезами:

— Я вышла замуж не для того, чтобы твои кальсоны караулить!

Он развернул сверток и упал от смеха:

— Ну, молодец! Ну, удружила! Да мы вдвоем в них влезем и еще место останется!

Мария Петровна Привалова, когда умер ее муж-чекист, как-то сумела разыскать приемного сына и приехала в Николаевск. Все- таки родная душа рядом! Жить она стала отдельно, устроилась кассиром на электростанцию. За год до нашего брака она вышла замуж за Бориса Николаевича, работавшего врачом-терапевтом в колонии осужденных. Они прямо-таки молились друг на друга. Мария Петровна принесла мне всевозможные баночки-скляночки с пудрой, румянами, стала учить, как ухаживать за своим лицом. Когда-то она пела в Самарской опере, но сорвала голос, и из театра пришлось уйти. А моя мама все еще выдерживала характер, не ходила к нам. И вот мы решили ее пригласить, заодно познакомить с Марией Петровной и Борисом Николаевичем. Пошла я звать — мама ни в какую. Потом Витя уж какие слова нашел, но уговорил. Дома у нас стол накрыт, но ни пьянства, ни глупостей не было, зато разговоры интересные. А когда Мария Петровна запела, мама окончательно решила, что у таких родителей сын не может быть алкоголиком. Да Витя и не пил, пьяниц на судне не терпели.

Так мама окончательно смирилась с моим замужеством. Но тут случилось еще одно приключение.

Была у меня подружка Оля, вместе мы бегали на танцы. И вот Оля подралась с мачехой и со слезами прибежала к нам. Мы ее приютили. Была зима, пол холодный, Оля постелила себе в уголке, а я говорю:

— Витя, чего девчонка будет околевать, пусть ложится с нами.

Муж поглядел на меня долгим взглядом, покрутил пальцем у виска, а Оля уже гнездится между нами. Спали мы так недели три. Оле было 16 лет, каждый вечер она куда-то уходила, приходила замерзшая — и к нам греться. Виктор днем ремонтировал судно, вечером ходил на занятия в мореходную школу, а потом еще успевал приготовить еду. Оля у нас была на полном довольствии, мы ее как сироту жалели. Вечером Витя на занятия, а мы с Олей на танцы во Дворец. Однажды выходили из дому, замыкаю я двери, а тут парнишка передает хлебные карточки и хлеб:

— Это от дяди Вити.

Вернуться домой, убрать все в шкаф — удачи не будет, партнеров расхватают. Недолго думая, я карточки положила за фрамугу в коридоре. Побежали мы, повеселились от души, а дома Витя уже постель нагрел, я и забыла про все. Утром вышла — ни хлеба, ни карточек. Отпускные закончились, друзья ходить перестали. Тогда выдавали по карточке так: Вите — 800 граммов, мне пятьсот, иждивенцам по четыреста. И вот мы сидим месяц, зубами щелкаем, а Оля свой хлеб ест на работе.

Витя мне запретил на танцы ходить:

— Нечего там с чужими мужиками обжиматься.

А я каждый выходной в слезы: на танцы хочу!

Пришлось ему всерьез браться за мое воспитание. В пятницу он говорит нам:

— Готовьтесь, завтра вам кавалеров приведу.

В субботу мы с Олей гладились, мыли головы, накручивали волосы, красились и задолго до прихода партнеров были готовы — хоть на выставку нас.

Пришли три парня — высокие, стройные, красивые. Ну, думаем, на танцах все девки от зависти лопнут. Начинаем одеваться. А у нас плита и столик были отгорожены ширмой. Гляжу: Витя из-за ширмы пальцем манит. Я, сияя от счастья, влетаю к нему за ширму, а он мне пару шлепков:

— Вот тебе танцы!

Я в слезы, он меня за руки берет, целует и приговаривает:

— Ой, у моей милки живот схватило!

Я реву. Он меня к рукомойнику, смыл слезы. Я снова стала при парнях краситься, Ольга помогает. А он снова меня за ширмочку манит. Вхожу несмело. Он мне пару шлепков: «Вот тебе танцы!». Я из-за ширмы говорю:

— Идите сами, я на танцы не пойду.

Ольга влетает к Виктору:

— Ах ты, такой-сякой, за что жену бьешь?

— Иди отсюда, а то и тебе по дружбе подкину!

Все ушли, подвел он меня к рукомойнику. Пока я умывалась, он завязал узлом в простыню перину, надел на меня пальтишко, шапочку, обул беленькие фетровые ботинки, накинул мне на спину узел, приделал лямки и выставил за дверь:

— Иди и скажи матери, за что тебя муж выгнал.

На улице было еще светло, я метнулась в коридор, стала просить прощения, а он твердит:

— Иди к маме!

— Ну, сними с меня хоть перину.

— А нам с Ольгой и без перины будет жарко.

Поревела я под дверью, наконец он впустил меня и велел ложиться спать на полу.

Приходит Ольга:

— Ой, чего это Нинка на полу валяется?

Витя говорит:

— А мы с ней разошлись. Раздевайся, с тобой будем спать.

Ольга по-шустрому разделась — и шнырь в постель. Я вскочила и рысью вцепилась за него:

— Не отдам!

Больше Ольга у нас не ночевала, потом перестала ходить к нам, Виктор ее отвадил. Вышла она замуж и укатила куда-то.

20 октября 1942 года у нас родилась Виолетта. Девочка бабушку стала звать мамой, а меня Ниной.