I. Подруги

С душевным трепетом и робостью беру я снимки, с которых смотрят на меня юные девчонки, мои ровесницы, тоненькие, худенькие, большеглазые. Им хочется выглядеть солидно, но куда спрятать подростковую угловатость? Снимались они, когда заканчивали ремесленное училище, прощаясь, дарили друг другу фотографии с чувствительными строками на обороте: «Пусть на память тебе остается неподвижная личность моя». Разъехались они по сахалинским целлюлозно-бумажным комбинатам летом 1950 года, пополнили ряды рабочего класса, встали на трудовую вахту. Их руками выполнялись и перевыполнялись производственные планы, строилось и крепло государство. Где они теперь, ветераны труда?

— Из тех девчонок не расстались только мы вдвоем.

По моей просьбе ворошат альбомы и перебирают в памяти старину две подруги — Клавдия Дмитриевна Сухова, в девичестве Меркулова, и Зинаида Андреевна Колесникова, до замужества Каракуян. Мы только что побывали на том месте, где некогда располагалось училище, встретились с Шапошниковым, посетили братскую могилу и сидим у Клавдии Дмитриевны за чаем. Зинаида Андреевна показывает одну из фотографий:

— Это мы в форме. Полагалось нам для парада темное платье с белым воротником, берет, ремень, ботинки. На занятия и на работу ходили в синеньких платьицах, похожих на нынешние рабочие халаты. А вот на этом снимке я в ситцевом платье, сшитом собственными руками. Ситчиком меня премировали за активное участие в художественной самодеятельности. Самодеятельность наша славилась: в первый год на городском смотре мы заняли второе место, а на второй год — первое. Руководителем у нас был хороший музыкант, имевший свой аккордеон. К концертам мы всегда старательно готовились, украшали сцену красивыми декорациями.

На суде припомнят бывшему директору училища Сергееву, что держал он художника Милованова на ставке электрика незаконно.

— Это наша классная руководительница Тамара Ивановна Образцова. Была она и наставницей, и мамкой, и нянькой, все мы ее любили, а я так обязана ей тем, что попала в училище. Уехала я сюда от злой мачехи, от тяжелой домашней обстановки, чтобы получить специальность и самостоятельно строить свою жизнь. Пришел поезд в Долинск вечером, идти в темноте никуда не решилась, одна заночевала в пустом зале ожидания. Утром вышла на улицу, спросила у первого встречного, куда идти. Он ответил: «Это, наверное, возле ЦБК». Потопала я, ориентируясь на высоченную трубу. Подошла близко, опять спрашиваю. «Надо идти в другой конец города, — ответил человек. — Я иду на механический, держись за мной». Поспешаю я за провожатым, а сундучок хоть пустой, а тяжелый, из березы, бьет по ноге. Нашла я училище, постучалась в нужный кабинет, а мне отвечают: «Набор закончен, группы полностью укомплектованы, возвращайся домой». Была я робкой деревенской девчонкой, тихоней, не смела никогда и рот раскрыть. А тут осмелела. Стою голодная, усталая и представляю, как меня встретят дома. Собралась я с духом и рассказала обо всем незнакомой женщине. Мне, говорю, денег дали на билет только в одну сторону. Выслушала она меня и пошла к директору. Не знаю, о чем они говорили, но вот зовут меня. За столом сидит плотный, довольно пожилой мужчина, глядит вроде с сочувствием, по предупреждает строго: «Берем сверх штата. Будешь плохо вести себя — отчислим сразу». Это был наш директор Михаил Иванович Сергеев, дядька добрый и справедливый.

Засудили его после пожара, а я ему и сейчас благодарна. Не он виноват был, а лоботрясы из пятой комнаты. Все равно их потом Бог наказал.

Делится своей давней болью Клавдия Дмитриевна:

— Тебя мачеха донимала, а я бежала от сестриного сожителя с пятью рублями в кармане. Все мы тут были такие: кто сирота наполовину, кто вовсе без родителей. От бедности шли на все казенное. Того же Яшу Шапошникова старший брат определил сюда, чтоб он не голодал. Не так уж сыто кормили нас, по дома и того не видели. Тесновато мы жили, по два с половиной квадратных метра приходилось на каждого человека, зато тут о нас заботились: и вязать, и шить учили, на доброе наставляли, не давали в обиду. Шефы у нас хорошие были. Шефствовал над нами военный танкоремонтный завод. Офицеры перед нами выступали с докладами или рассказами о войне, солдаты в хозяйственных делах помогали, на танцы к нам приходили. Ну, они все взрослые были, относились к нам, как к детям, сами нас не обижали и другим не позволяли обижать. При них любой хулиганистый пацан смирной овечкой был. Шефы первыми кинулись пас спасать, когда загорелось общежитие.

— И вправду, мы были детьми, хоть и рано повзрослели, часто дурачились. В тот вечер мы так расшалились, ну, прямо, как перед бедой. Помню, пришел к нам Коля Чернов. Вообще парням запрещалось заходить в девчоночьи комнаты, а ему разрешали, потому что с памп жила его старшая сестра Маша, красавица с длинной косой. Все парни пялили на нее глаза, но она держала их на расстоянии. Коля был такой же симпатичный, мы все относились к нему по-сестрински, откровенничали при нем, он только глазами хлопал и смущенно улыбался. Заскочил к нам и Витька Петров из пятой комнаты, хотел тут сделать прикурку, но мы подняли крик и вытолкали его взашей. Уходя, он пригрозил одной девчонке, Вере: «Твоя койка у самой двери, мы вытащим ее ночью в коридор». Я его как староста выставила из комнаты, но мне он и слова не сказал, потому что я дружила с Алексеем Петрухиным из старшей группы. Вера спала одна. Взяла она свою койку, поставила между нашими да еще и полотенцем привязала. Наконец мы угомонились, погасили свет, собрались спать.

— Собрались, да не все, — возразила Клавдия Дмитриевна. — Я пробралась в соседнюю комнату, где спало большинство девчонок из нашей группы, решила подразнить подружек. Случалось, что усы кому-нибудь нарисую или полотенцем руку к койке привяжу. В тот раз девчонки стали воевать со мной, а чтобы я больше к ним не заходила, приставили ненавентенные двери и подперли их столом, баррикаду соорудили. Знали бы мы, какое нам готовится пробуждение.