В Холмске

Вскоре Сахалинское морское пароходство перебазировалось в Холмск. В то время как раз мужу дали двухнедельный отпуск из армии. Я его встречала на крылечке. Ко мне с объятиями бросился тощий сержант в серой шинели, в пилотке, в ботинках с обмотками. Я поначалу шарахнулась от него.

— Нина, родная, это же я!

По просьбе пароходства он перегнал буксирный пароход «Кангауз». Дали мне отдельный домик по улице Морской у самого железнодорожного переезда. Домик хорош, крыша из железных квадратиков, по нет ни дверей, ни окон, ни полов. Моряки с «Кангауза» проявили находчивость и смекалку, откуда-то притащили маты, оконные рамы и двери. Привели меня с детьми, а тут прокурор. Оказывается, моряки распотрошили здание, отведенное прокуратуре. Пришлось извиняться, ребята все поставили на место, потом порыскали по городу и добыли материалы в другом месте. Обустроились мы кое-как, через три дня муж отбыл в часть, а я вышла на работу. Дети дома оставались одни. Годовалого Витю я оставляла на сутки с двенадцатилетним Виталиком, печурку разрешала топить только днем. Я Виталику так наказывала:

— Уснете, уголек выкатится, случится пожар, не успеете на улицу выскочить.

Сколько в городе подобных трагедий случалось.

И вот маленький заболел, у него менингит. Предлагали мне поехать с ним в Южно- Сахалинск, но передумали: там, возможно, вылечат, однако он навсегда останется слабоумным. И вот ребенок тает на глазах, я мечусь по поликлинике с плачем, а детский врач отчитывает меня. На помощь пришел японский доктор. Русская и японская поликлиники находились в одном помещении, которое позже сгорело. Японец спросил:

— Почему мадама плачет?

Говорил он по-русски неплохо, осмотрел ребенка и сказал, что менингита у него нет, просто он очень сильно простудился. Собрался консилиум, наши три врача стали высмеивать японца, а он мне говорит:

— Даю вам порошки, разведете их, будете давать питье через каждые четыре часа. Через три дня он будет кушать, по очень долго не будет стоять на ногах. Простуда уйдет в ноги.

Наши твердят японцу:

— Через три дня мадама будет хоронить маленького.

Терять мне было нечего, поступила я по совету японского доктора, поила сына, потом кормила кашей — и по сей день он жив-здоров.

В холоде, при скудных харчишках, а все же прожили мы до лета. Летом Виктора демобилизовали. В пароходство пришло определение Военной коллегии Верховного суда СССР от 15 февраля 1946 года: приговор суда по делу Привалова Виктора Васильевича по протесту главного военного прокурора Красной Армии отменили и дело за отсутствием состава преступления было прекращено. Он вновь был назначен капитаном. Жизнь начала помаленьку налаживаться.

Однажды в диспетчерскую прибежал сын и кричит:

— Мама, иди скорее домой! Мамка приехала, папка тебя зовет.

В зале прыснули. Вот так новость! Отпустили меня. Прихожу домой: муж картошку жарит, приезжая, бывшая жена Виктора, сидит, нахохлившись, в верхней одежде. Видно, ругались. Перед этим нас обокрали солдаты, но я все же собрала кое-какие тряпки и пригласила нежданную гостью с дороги в баню. Помылись мы хорошенько, потерли спины друг дружке. Возвращаемся в дом — стол накрыт, мой муж ждет нас. За ужином повели разговор о ее дальнейших планах. Она ответила:

— Хотелось быть поближе к детям. А остановиться пока негде.

— Ну поживи у нас, — великодушно предложила я. Я уже была беременна третьим ребенком, а тут помощница в доме. Пока я на работе, дома все сготовлено, прибрано. Приду, отдохну, возьмем мы друг дружку под ручку и на прогулку. Соседи хихикали, все ждали скандала с мордобоем, пальцем показывали:

— Жены Привалова пошли!

Не стали мы скандалить, прожили тихо-мирно месяца полтора, потом она устроилась на работу, получила жилье и попросила разрешения забрать сына.

В 1947 году я родила третьего ребенка, и уже через одиннадцать часов меня выписали домой, потому что роддом не отапливался, там стоял собачий холод, а дома можно было хоть печуркой спасаться. Мне трудно было, поэтому забрали мы в Холмск маму с семьей. Дом стал тесен, нас девять душ, для жилья приспособили чердак. Позже отчим построил себе домик, привез своих родных. А вскоре мне сестра прислала на исправление свою дочку, попавшую в дурную компанию. Так что семейные хлопоты захомутали меня, как заезжую лошадь, и я тянула тяжелую поклажу изо всех сил. С восьми лет мне пришлось заботиться о младших сестрах. Так это и осталось на всю жизнь.

Получив работу в службе эксплуатации Николаевского пароходства, я попала в интеллигентную среду. В диспетчерской только я не имела высшего образования. И я стала прилежно учиться у товарищей, впитывала все как губка, была трудолюбива, исполнительна, любое дело, которое мне поручалось, делала с особым тщанием, ночь не досплю, но исполню к сроку.

Упорный труд, штудирование учебной литературы, справочников, умение из услышанного и увиденного извлечь рациональное зерно — все я использовала для повышения своей квалификации. Моему становлению способствовало благожелательное отношение специалистов ко мне. Когда пароходство перебазировалось в Холмск, не все сюда поехали, а мне сам бог велел держаться за предприятие. Здесь поначалу сложился другой коллектив, нахлынули гастролеры «за длинным рублем», но даже в таких условиях от каждого человека я старалась почерпнуть что-нибудь полезное.

С пятидесятого года начали приезжать к нам молодые выпускницы Одесского института. Прибыли чудесные девушки: Болотова, Чайковская, Тимошенко, Карташова, Платонова. У них было мало практики — тут я им пригодилась, они обладали глубокими теоретическими знаниями — тут они пригодились мне. Я как-то сразу вошла в их среду. Хорошо помню Елену Павловну Чайковскую, все ценили и любили ее. И дело она хорошо знала, и доброй была, да прилепилась к ней какая-то коварная болезнь, пришлось ей вернуться на материк. Там умерла она в молодых летах. После нее начальником отдела стала Елена Константиновна Болотова.

В 1958 году меня перевели в службу материально-технического обеспечения, в отдел топлива. Кабинет был на двоих, но топливом я занималась одна. Меня так загрузили работой, что значительную часть бумаг приходилось прихватывать домой. И вот через какое-то время я впервые поехала в командировку во Владивосток, в Дальневосточное морское пароходство. Отправились мы вместе с главным диспетчером Сутиным, с которым долго работала прежде. Приехала я уладить конфликт по топливу. В Ванино у нас были емкости под жидкое топливо, снабжались там суда всех пароходств, а рассчитывались неаккуратно. В отделе топлива сидит начальница с таким неприступным видом, что и разговаривать со мной не хочет. Я ей вежливенько документами: отпущено вам столько-то, а до сих пор не оплачено по такой-то накладной, да вот еще по этой, да цифры тут не сходятся, да за месяц прошлого года не перечислено ни рубля. А речь ведь шла о громадных суммах. Пришлось гордячке поубавить спеси и перейти к деловому разговору.

Сутин поинтересовался, какую я теперь работу выполняю. А я составляла текущие отчеты, сводные отчеты по пароходству, отчеты по металлолому. Были отделы, занимающиеся поставкой и распределением, а отчеты почему-то делала я. Отчеты по топливу шли в министерство к определенному сроку, срывать их было недопустимо. Я делала сводные заявки по пароходству на топливо и ГСМ, по получении фондов — распределяла портам, предприятиям, я же должна была добиваться отгрузки ГСМ. Без моего подтверждения радиограммой базы не выдавали топливо судну. И эта работа тоже требовала срочного исполнения, тщательности и аккуратности.

После командировки Сутин немного облегчил мою работу — забрал у меня отчеты по некоторым материалам и по металлолому. Но все равно дел у меня хватало сверх меры. И вот на одном из совещаний начальник радиостанции пожаловался на меня, что я слишком загружаю радистов ночью. Мне сделали серьезное замечание. И тут я взорвалась и накатала жалобу начальнику пароходства Колесникову. Не рапорт, как полагалось, а жалобу. Написала примерно так: «Жалуюсь на вас, Геннадий Федорович, что вы несправедливый человек, и вместо благодарности мне вынесли порицание. Я делала работу за двоих, а в Дальневосточном пароходстве есть в службе эксплуатации специальный диспетчер по топливу». И далее в таком же духе.

Говорят, там здорово хохотали над моей жалобой, но в диспетчерской появился специальный человек, который стал заниматься топливом, а меня освободили от лишней головной боли и даже увеличили оклад.

В службе материально-технического снабжения коллектив был большой, имелось несколько отделов, но жили мы дружно, никаких конфликтов у нас не было. Ну не принято было наушничать, затевать склоки, разбирательства. Много лет у нас был хороший начальник — Василий Федорович Афонин. Он отличался вежливостью, никогда никого не ругал, пи на кого ни разу не повысил голоса, а если кто-то допускал какое-то упущение, то он приглашал на беседу и тактично с улыбкой делал замечание, так нажимал на совесть, что провинившийся запоминал эту беседу навсегда. За долгое время я им была наказана только единственный раз. Получалась какая-то неприятность с пароходом «Белоостров», вполне возможно, что и по моей вине. Я зашла в приемную и увидела проект приказа: снизить Приваловой премию на десять процентов за задержку парохода. Я беру радиограмму и влетаю к Василию Федоровичу: «Вот ваша пометка, вины моей нет». Он тогда берет проект приказа и «десять» исправляет на «двадцать».

— Во-первых, вы тогда должны были убедить меня, что я не прав. За это я вам снижаю премию на десять процентов. Пять процентов — чтоб не «выступали» перед начальником, а еще пять — чтоб не рылись в бумагах секретаря.

Правда, дело разговором и закончилось, премию я получила сполна. У меня были хорошие отношения со службой теплотехники, там работали замечательные специалисты Виктор Степанович Карнаух, Александр Григорьевич Малков, часто я к ним приходила консультироваться, они снабжали меня специальной литературой. Хорошо ко мне относился главный инженер пароходства Г. Боргомыстренко, он внимательно наблюдал за моей работой и, были случаи, не гнушался зайти ко мне в отдел, если у него возникали какие-то серьезные вопросы. Он, конечно, мог вызвать к себе в кабинет, но ему важно было посмотреть рабочее место сотрудника, порядок ведения документации, узнать его настроение. Чуткий он был человек! Хорошие контакты я имела с начальниками отделов снабжения портов.

И вот однажды меня бес попутал, и подала я документы в торговый техникум. Бабушка поперлась учиться — и куда?

В торговлю! Во время отпуска сдала я вступительные экзамены, а когда пришла пора ехать на сессию, потребовалась мне замена. Пригласил меня один умный человек, прикрыл поплотнее двери, сел поближе и говорит:

— Нина, ты, наверное, с ума сошла! С тобой на равных работают главные энергетики, начальники портов, инженеры, им далее в голову не приходит, что у тебя нет высшего образования. Если они узнают, что тебя черт понес в торговый техникум, с тобой разговаривать перестанут. Главное — качественно работать, иначе тебя никакой диплом не спасет.

С торговым техникумом было покончено.

Вспоминаю те годы — душа переполняется радостью! Столько знакомых, столько родных лиц встает передо мною. Поверьте — на работу как на крыльях летела! Интересно было! А с каким настроением приходили мы на торжественные собрания, посвященные знаменательным датам: наши красавцы-мужчины в форменных мундирах, с орденами на груди, нарядные женщины с сияющими улыбками. Скажет докладчик о достижениях — буря аплодисментов! Каждый понимал: это наше общее дело. Премий, наград, путевок в санатории удостаивались и капитаны, и боцманы, и матросы, и скромные конторские служащие. А сколько новоселий справляли! А с каким весельем ходили на демонстрации! Потом накрывали столы, праздновали семьями — тосты, шутки, смех, танцы. До сих пор все это передо мною.

Пароходство, если не считать краткосрочной службы в Николаевском суде, было единственным местом моей работы, единственной привязанностью.

За огромным коллективом я была, как за каменной стеной. Я не беспокоилась о своем будущем, о будущем своих детей, я знала, что в самую трудную минуту ко мне на помощь придут люди и по долгу службы, и по чувству братства.

Конечно, трудно было тянуться за моими сослуживцами, но я старалась не отставать от них ни в специальных знаниях, ни в общей культуре. Если Виктор был на берегу, мы не пропускали ни одной картины, много читали. У нас было много книг — русская и зарубежная классика. Перед отъездом нам пришлось продать библиотеку, себе оставили самые любимые книги. Когда приходили покупатели и начинали выбирать, Витя уходил из дому, ему каждую книгу было жалко. Свободного времени у меня не было и нет. Я никогда не сидела на скамеечке у крыльца, не шлялась по гостям. А если меня куда-то приглашали, то догуливать почему-то приходили ко мне. Я очень люблю принимать гостей, хотя морская поговорка гласит: «Если хочешь жить в уюте, пей, гуляй в чужой каюте». Я не боялась уборки, лишь бы людям было у меня хороню.

Около сорока лет проработала я в пароходстве, получила много благодарностей, премий, звание «Ветерантруда СМП», медали «За победу над Японией», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина», «50 лет Победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

Мои награды останутся на память детям, внукам и правнукам, если они проявят интерес, а для меня дороже всех медалей живая память о друзьях, сослуживцах, соседях, о моих родных и близких, о моем муже Викторе Васильевиче Привалове.