Беда одна не ходит

Неожиданно мы получили известие, что первая жена Виктора осуждена на 5 лет с конфискацией имущества, а двоих сыновей поместили в детский дом. Виктор был в рейсе. Я решила ехать за сыновьями, оформила пропуск на Сахалин. Бегу в порт узнать, какое ближайшее судно пойдет в Алсксандровск, а мне навстречу знакомый моряк, раньше работал с Виктором, раза два был у нас:

— Слушай, Нина, в Александровске сняли Виктора с парохода, арестовали, собираются судить.

Я побледнела, вцепилась в его рукав:

— За что?

— Ничего не знаю, но то, что он под арестом, — точно.

Кинулась я домой к маме, а дома неожиданные гости: воспитатель детдома привез одного из сыновей Виктора, второй сбежал. Привезли его без сменного белья, а ведь это был сорок четвертый год, каждая тряпка была на учете. Расписалась я в приеме сына, поплакали мы с мамой (отчим был на фронте) и решили: надо мне ехать в Александровск и узнать, что мой муж натворил, кто он — убийца, вор, растратчик? Я не верила ни в то, ни в другое, ни в третье.

Собрала я котомку и пошла на пароход «Ковда», идущий в Александровск. Старпом там меня огорошил:

— Дура, кто тебя возьмет в каюту с таким пузом?

Я в рев. Сжалился стармех, уступил мне свою каюту, и через два дня я появилась перед начальником милиции города Александровска.

— Как же ты вернешься домой? На днях закрывается навигация на Амуре.

Свидание с мужем все же дал. Встретились мы, Виктор невесело улыбается:

— Не виноват я. Груз шел с сопровождающим.

Позднее Виктора полностью оправдали, поскольку выяснилось вот что.

Судно «Карага», где Виктор был грузовым помощником капитана, грузилось в Александровске. Часть груза сопровождал фронтовик с одной рукой. Документы у него были на запчасти. Потом оказалось, что он погрузил еще бочку спирту без пломбы. Муж у сопровождающего груз не принимал, да и не обязан был это делать. Однако, когда при сдаче груза в бочке вместо двухсот литров оказалось семьдесят два, сотрудники НКВД квалифицировали недостачу по законам военного времени как хищение в крупных размерах и арестовали Привалова, сопровождающего и двух моряков. Морячки признались, что спирт черпали ведрами, пили сами и поили корешков, но все это тайком от сопровождающего и помощника капитана.

Начальник милиции отдал мне шестьдесят рублей, изъятых у Виктора при аресте, и предупредил: в Октябрьском грузится пароход на Николаевск.

— Успеешь на него — твое счастье. А нет — будешь куковать в Александровске до следующей навигации.

До Октябрьского — двадцать пять километров вдоль моря. Шла я и ревела во весь голос. Я никого не ругала, никого не проклинала. Рыдала от обиды не знаю на кого, от злости, от своего безрассудства. Догнал меня расконвоированный зек, вел меня под руку девять километров. Потом он свернул в какой-то распадок, и я пошла одна. Вскоре заболел живот. Я умерила шаг. Боль перешла в ногу и стала такой сильной, что я не могла наступить. Тогда я стала ползти. Меня предупредили, что волной может смыть. Я села на мокрый песок. Шел снежок. Я ждала прилива, чтобы он захлестнул меня на этом месте, оплакивала маму, детей, своего мужа.

Потом что-то шевельнулось во мне, откуда-то прихлынули силы, с трудом, но все же встала я и пошла шажками. Попалась мне палка, стало легче, я ускорила шаг. Садилась, отдыхала, поднималась сначала на четвереньки, а потом уже вставала на ноги, опираясь на клюку. В четыре часа ночи я приползла к эстакаде, где меня остановил окрик: «Стой, стрелять буду!». Баба с ружьем вообразила, что шпионку поймала, и погнала меня на погранзаставу. Там проверили документы и сказали, как обухом огрели:

— «Карага» ушла в Николаевск!

Посоветовали идти на причал и там в курилке погреться. Поползла я на причал уже без конвоя. В прокуренном помещении было много грузчиков, подивились они моему явлению, освободили единственную скамейку, сняли с меня мокрое пальто, сапоги, принялись сушить их, греть мои ноги. Лежать на скамейке я не могла из-за сильных болен в животе, и нога не переставала болеть. Так и маялась я в курилке пять дней, питалась печеной мерзлой картошкой, которой подкармливали грузчики. Хлеба не было, его выдавали по карточкам. Тут еще на меня навалились вши. А я все ждала неведомо чего.

И вдруг появилась «Карага». Оказывается, она брала воду, а потом штормовала и вернулась, чтобы догрузиться. Наконец, меня, как барыню, на кунгасе с углем перевезли на пароход. Подпоясали меня веревкой, прикрепили к поясу могучего грузчика и так подняли на борт но штормтрапу. Капитан серчает, врача на судне нет, а ну как рожать начну! Прожила я на «Карате» четыре дня, тут меня отмыли, подкормили. Вдруг объявляют: вместо Николаевска «Карага» пойдет на Владивосток. Мне надо переходить на «Олу», но туда меня брать не хотят. Суда стояли лагом. Тогда меня взяли на руки и пересадили вместе с моим рюкзачком на «Олу». Это было 9 ноября 1944 года. Сижу я на рюкзаке, дрожу. На мостике не выдержали, поселили к дневальной. «Ола» вернулась в Александрова, где я осталась на зимовку. Ходила я в порт, собирала справки о правилах перевозки грузов, обивала пороги в судебных инстанциях, умоляла, чтоб мужа выпустили на поруки в связи с моим положением.

Витю выпустили на неопределенный срок. 6 декабря я родила сына, а в январе мужу дали пять лет лишения свободы с заменой фронтом. Но до мая, до открытия навигации, ему разрешили работать. Жили мы в гостинице, преподавал он в моршколе. В мае его увезли в штрафной батальон, который позже участвовал в боях с Японией.

Я с шестимесячным ребенком вернулась домой. Итак, мне двадцать лет. На моих руках орава детей, денег нет, специальности — никакой, у мамы — своих четверо.

Пошла я в родное пароходство к Степану Ефимовичу Маркелову. Ему было в то время лет пятьдесят, был он иногда вспыльчивый, но добрый, к нам, молодежи, относился по-отечески. А еще мы знали его семейную тайну: у него была красивая жена Нольде Ирина Арнольдовна, заведующая детсадом. Говорили, что Ирина Арнольдовна отбила Степана Ефимовича у своей родной сестры. Правда ли это, не знаю, но он души в ней не чаял, поэтому нам казался таким человеком, который поймет любую беду. Когда я временно работала у него секретарем, отчитал он меня однажды за оплошность, я ему нагрубила, он отправил меня в наказание снег чистить на причале. Но то все уже давно забылось, встретил он меня доброжелательно, выслушал и распорядился направить диспетчером в службу эксплуатации. Это было 21 июня 1945 года. Спасибо Степану Ефимовичу, спасибо родному пароходству, где я проработала еще 38 лет до самого выхода на пенсию. В те трудные дни он спас всю нашу семью от голода, от страшных лишений. Я не знаю, как бы мы выжили.