Дела и делишки

Ну-с, вот и стал я прокурором Эсуторского района. Есть помещение, которое надо ремонтировать, но нет ни помощников, ни следователей, ни секретаря. А дела уже повалили: в шахтерском поселке японец убил свою жену; в городе случился крупный пожар, есть подозрение в умышленном поджоге… И пошло, и поехало!

Поначалу моей правой рукой стал Коля Пак, хорошо владевший японским языком и сносно говоривший по-русски. Постепенно подобрал других сотрудников. Работали с огромным напряжением, многому учились по ходу. Готовых специалистов прибывало мало, с кадрами туго было везде. Что говорить о прокуратуре, если больше половины секретарей райкомов и горкомов имели семилетнее или даже низшее образование. В 1948 году девять райпрокуроров сдавали экстерном за среднюю школу, несколько сотрудников областной прокуратуры посещали вечернюю школу, чтобы получить семилетнее образование. В первые послевоенные годы по командировке республиканской прокуратуры прибыло на Сахалин семьдесят человек. Ровно половину из них уволили, причем большинство изгнали за различные злоупотребления. 15 июня 1948 года газета «Советский Сахалин» крепко отстегала прокурора г. Южно-Сахалинска Стеганцева, называя его пьяницей и бездельником. Виктор Иванович Царев, ставший с весны 1947 года прокурором объединенной Сахалинской области, был строг, к нечистоплотным работникам — беспощаден. Он составил из опытных специалистов группу, которая проверила работу всех районных прокуроров южного Сахалина. Нескольким было указано на неполное служебное соответствие, а кое-кого уволили.

В августе комиссия добралась и до меня, отметила целый ряд недостатков, главным из которых посчитали вредный либерализм. А у меня был такой принцип: не давать санкции на арест, если доказательства вины неубедительны. Однажды этот принцип чуть не сыграл со мною злую шутку. Попался на краже воришка, следователь пришел за санкцией. Я говорю:

— Возьми с него подписку о невыезде. Если первый раз украл, то не сбежит, а если настоящий вор — украдет еще раз, тогда уж возьмем.

Через неделю следователь докладывает: «Сбежал!». «Пусть бежит, — говорю, — нам хлопот меньше, а попадется он все равно». И вот месяцев через несколько прикатывает к нам начальник следственного отдела областной прокуратуры Константин Петрович Воронцов. Я сразу же почувствовал: что-то произошло. Сел он напротив меня, вперил взгляд и спрашивает:

— Давай, Александр Иванович, начистоту: взятки брал?

А я ему совершенно серьезно:

— Брал и беру, но чем? Борзыми щенками.

Не принял он подачи, присматривается ко мне со всех сторон, словно сватать собирается.

— Откуда у тебя этот костюм?

— Сшил в мастерской, которая находится в пятидесяти метрах отсюда. Там закройщиком работает один кореец, Сашей звать. Редкий мастер — столичным нос утрет. Желаете заказать — обслужат вне очереди.

— Ну что ж, пойду знакомиться с Сашей.

Вернулся Воронцов через час, улыбается.

— Извини, Александр Иванович, за подозрения, но дело закрутилось бы нешуточное. В Новосибирске поймали вора, приперли вилой к стене: почему воруешь в Сибири, если прописка сахалинская? Он и выложил: «Воровал по месту жительства, но попался. Отпустил меня, спасибо ему, углегорский прокурор Кузнецов за то, что я ему преподнес хороший костюм, тоже, конечно, ворованный». Назвал приметы костюма, что на тебе, в точности, рассказал, как передал. Из Новосибирска Цареву пакет спецсвязью, тот немедленно выписал мне командировку. Рад, что дело оказалось мыльным пузырем. Но тебе впредь урок: не потакай ворам, не либеральничай.

Ворам я не потакал, но и всех под одну гребенку не стриг.

А закон был суров, примеров жестокости хватало. Сам Царев иногда нас одергивал, приводил примеры излишнего усердия. Кладовщицу станции Корсаков Зуеву за хищение одной банки рыбных консервов и полукилограмма сахара приговорили к семи годам ИТЛ; солдаты Клюкин и Калюжный за попытку хищения на станции Холмск двух мешков овса получили по семь лет каждый; уборщица вокзала в Поронайске японка Итакура Киэко похитила буханку хлеба, пять пачек папирос, банку консервов — и ей семь лет.

В Углегорске знали: уж если Кузнецов дал санкцию на арест, то за дело. Очень суровые меры мы приняли к расхитителям продуктов из детского дома, сурово поступали с орсовскими работниками.

ОРС — отдел рабочего снабжения, ему выделялись значительные фонды, чтобы обеспечивать лесорубов, шахтеров продовольствием, промтоварами. В условиях бесконтрольности, халатности, пьянства заведующие базами, экспедиторы, завмаги, кладовщики, продавцы значительную часть товаров пускали налево и направо: дружкам, собутыльникам, спекулянтам. Проводили мы проверки, но они специально запутывали учет. Разбирать все их хитрости не хватало ни сил, ни времени, поэтому я часто привлекал одного специалиста экстракласса. Пил он, на производстве держался до первой получки, жил на иждивении жены. Но в бухгалтерском учете любую путаницу мог разложить по полочкам, надо было только взять его утром тепленьким и сказать: «Петр Степанович, дело у нас такое, что ни один бухгалтер не раскумекает, лишь тебе по плечу». Знаток наш перелопачивал горы документов, расписывая цифры по колонкам:

— Тут недостача не по его вине; здесь растрата по халатности, в этом случае — элементарная безграмотность, а это — воровство, отчетность запутана по злому умыслу.

Судебное разбирательство почти всегда подтверждало «диагноз» нашего помощника.

Часто прокуратуру использовали для наведения производственной дисциплины. Теперь редко кто знает, что такое трудгужповииность, а на одном из заседаний бюро райкома мне и народным судьям было поручено в определенный срок всех уклоняющихся привлечь к ответственности. К примеру, Краснопольский сельсовет должен был направить в тайгу 474 человека пеших рабочих, а послал лишь 408, а конных — 143 вместо 330. Это были колхозники, которых на зиму привлекали к обязательным работам: пешие кряжевали, штабелевали, грузили, а конные занимались вывозкой. Разбирались мы, но дело до суда доводили редко. За что было судить колхозников, если на лесосеках плохо был организован труд, люди часто простаивали, начисляли им копейки.

Вообще с прогульщиками поступали по-разному. Заинтересовались мы фактами на шахте 1/2. За 1948 год только учтенных прогулов оказалось свыше тысячи человеко-дней. Пошли в общежития, в бараки — там процветает пьянство. Оказалось, и руководители не отстают, во хмелю на работу приходят. С кого начинать?

Чаще всего причиной прогулов были очень плохие бытовые условия. Поступило письмо из Шахтерского портпункта. Еду разбираться, иду прямо к людям. Обступили меня, выкладывают: приехало 100 переселенцев, а жилья нет. Баня не работает более двух месяцев, пекарня не работает, вместо хлеба выдают муку. В столовой холодно и грязно, с потолка прямо в варево сыплется всякая труха. В Углегорском рыбокомбинате для приема 112 вербованных имелось только 10 квартир. В Орловском рыбокомбинате для ста семей не приготовили ни одной, людей поселили в бывшей конюшне. Помещение побелили, помыли, но запах оказался неистребимым. Рабочие шумят, требуют, чтобы их отправили назад. Директор рыбокомбината объясняет, что денег на обратный проезд нет, лучше приступить к строительству жилья. Случай этот запомнился потому, что один рабочий, узнав, кто я такой, страшно удивился: «Зачем же здесь прокурор? Ссылать-то дальше некуда!».

Я неоднократно обращался в райком партии, выступал на пленумах, доказывал, что нельзя рабочего судить за прогул, если он живет в плохих бытовых условиях и по нескольку месяцев. А платили что? Бригадир портового стройучастка Красавин заработал в месяц пятьсот рублей, а у пего на иждивении шестеро ртов. Женщины на подсобных работах получали по 70 рублей, и лишь после вмешательства райкома им начислили по 350. В то время это были сущие гроши. Нормальным считался заработок 2000 рублей. Только забойщики в шахтах получали по 5–6 тысяч.

На лесоучастках безобразий творилось еще больше. Поехали мы как-то с директором леспромхоза Лысаковичем на лесопункт Снежный. Про него Лысакович говорил, как про больной зуб. Треть рабочих пьянствуют, на работу не ходят, план трещит по всем швам.

Заходим мы в барак. Длинное, плохо утепленное сооружение с проходом посередине и двухъярусными нарами по обе стороны. В бараке хоть топор вешай: печи дымят, рабочие смолят махру, сырая одежда парит. Разгар рабочего дня, а люди в помещении. Начинаем поочередно выяснять, в ответ бубнят что-то невнятное, глаза прячут. Двое смельчаков жалуются, что держат их тут, как скотов. Замечаю, что от них сильно попахивает. Между тем из оцинкованного ведра, что на столе, мужички черпают кружкой, аппетитно крякают. Подхожу — в ведре спирт!

— Откуда?

Нехотя отвечают:

— Промерзли на лесосеке и купили для сугреву.

Нет, думаю, что-то тут нечисто. Идем в магазин. Там заправляет некто Антонов, расхристанный мужичонка. Увидев пас, вытянулся по-солдатски. Начинаем выяснять, кто покупал.

— Дак я в долг дал, пущай попьет народ!

Пришлось срочно вызывать ревизоров. Директор ОРСа за голову схватился: недостача свыше трехсот тысяч! Спрашиваю: как же такого разгильдяя допустили к торговле? Оказалось, что Антонов — инвалид войны, без ноги. Сумел завербоваться, а куда его? На лесосеку не пошлешь, назад — накладно, вот и сделали продавцом.

Конечно, не все было черно в той жизни. Повез как-то меня второй секретарь райкома на лесопункт Медвежий, пообещав чудо.

И вот зимним вечером заходим мы в барак, такой же, как на Снежном, только люди трезвые, отнеслись к нам доброжелательно, жалобы изложили по-деловому. Выступил перед ними секретарь, ответили мы на разные вопросы, потом попросили:

— Приехали послушать вашу Русланову.

Десяток человек сидит за столом, остальные — на нарах. Там матрацы, набитые сеном, байковые одеяла, верхняя одежда, в основном шинели. Ярко горит керосиновая лампа, потрескивают дрова в печке. В большом платке, наброшенном на плечи, подходит поближе к свету русская красавица с длинной косой и чудесной улыбкой. Просим ее спеть.

— А какую песню?

— Да ту, которая самой больше всего по душе.

Безо всякого жеманства блеснула она взглядом и запела: «Я на гору шла». Голос, как у Руслановой, интонации и ухватки великой певицы. За первой песней последовали другие. Потом встал рядом с ней лесоруб в гимнастерке, с орденом и гвардейским значком, да как запели они «Коробейников» — честное слово, растрогали до слез.

Ехали мы домой поздно, говорили о том, какие таланты таятся в народной толще. Подучить бы их — украсили бы они и столичную сцепу.

Оказалось, парень с девушкой решили пожениться, а жить негде, вот и двинули они на заработки. Назначили его бригадиром, отгородили в бараке фанерную клетушку, живут, пока иное жилье строится.

Не знаю их дальнейшей судьбы, но тот несенный вечер запомнился мне на всю жизнь.

В Углегорске произошло еще одно чудо: случайность свела меня с Клавдией Федоровной, с которой живем ладом уже сорок с лишним лет. Но о том расскажу как-нибудь после.