II

У моей собеседницы добрый взгляд, таящий печаль. Изредка улыбаясь, Клавдия Федоровна разматывает длинную нить совместной жизни.

— Нас, действительно, судьба свела. Все произошло настолько случайно, что я до сих пор удивляюсь, как мы не разминулись тогда.

Отработала я на должности фельдшера-акушерки три года сначала в Орлово, потом в Ударновской больнице и по окончании трудового договора собралась домой, на Волгу. Получила полный расчет, отправила две посылки с вещами, написала родителям, что скоро приеду. Оставалось пойти в горздравотдел, чтобы запись в трудовой книжке скрепить печатью. Принарядилась я в белое платье с оборочками, с вышивкой, сама чувствую, как идет оно мне, прохожие оглядываются. Туфельки на мне новые, приобретенные — страшно вымолвить! — за тысячу рублей, за два моих оклада. На улице теплынь, в начале сентября там все еще лето. Ну, думаю, последний раз пройдусь по Углегорску.

А давно ли мы ехали всем курсом в телятнике, спали на нарах и глядели на необъятные просторы Родины. На вокзалах пожилые женщины, глядя на нас, сердобольно качали головами: «Куда же гонят таких молоденьких?». Услышав про Сахалин, всплескивали руками. Но нас никто не гнал, мы ехали но направлению. Сколько радости было, когда нам выдали по две тысячи подъемных. Никому раньше такие деньги и не снились. Больше половины я отдала родителям, у них на руках еще оставалась орава. Вместе с нами ехали выпускницы педучилища. Кого в первую очередь на край света, кто самый легкий на подъем — педагоги да медики. Сопровождала нас одна преподавательница, она сдружила всех нас. Так потом коммуной и жили с учительницами все три года. Получала я меньше их, поэтому они с меня платы за питание не брали, а за это я им платья шила, кофточки, юбки, блузки вышивала.

Мы были в том возрасте, когда думают о замужестве. Ждали мы женихов, ходили в кино, реже — на танцы. Приглядывались ко мне кавалеры, но серьезных отношений ни с кем не сложилось. Так промелькнули три года, и собралась я уезжать в гордом одиночестве.

В Углегорске тогда были почти одни японские здания, темные, однообразные. И вдруг в одном из них — витрина, выставлены красивые фотографии девушек, женщин, мальчиков. Особенно впечатляли два мужских портрета крупным планом: один с тоненькими усиками и белозубой улыбкой, красавец писаный, похожий на артиста. Но мое внимание привлек другой: сквозь очки прямо на меня смотрел странный человек, я таких никогда не встречала. Темные волосы зачесаны назад с какой-то небрежностью, высокий лоб чист, губы сомкнуты; не сжаты, а именно сомкнуты в спокойствии. Выражение лица загадочно, глаза таинственны, проникали они в самую душу. Отошла я вправо — он на меня смотрит; передвинулась влево — следит за мной. Уже пошла, да обернулась — глядит, будто собирается мне что-то сказать.

Наконец, я в кабинете заведующей горздравотделом.

Кабинетик маленький, как клетушка. Вхожу смело: «Здрасьте, Анастасия Ивановна, пришла попрощаться с вами. Заодно попрошу вот сюда печать поставить». Подаю ей трудовую книжку, пальцем тычу, где она должна сделать оттиск. Заведующая взяла книжку, посмотрела, склонив голову направо, поворочалась на стуле, склонила голову налево и сказала: «Что же ты меня без ножа режешь?». Я ответила: договор у меня кончился, птица я теперь вольная. «Конечно, тебе домой надо, а у меня только в Шахтерске четыре вакансии, больных некому лечить. Поезжай в Шахтерск, дам тебе отдельную комнату и две ставки».

Я свое заладила: домой! Она свое: «Клавдия, ты же советский человек, комсомолка, войди в мое положение». Я вздохнула: «А кто войдет в мое положение?». Анастасия Ивановна взорвалась: «Ах, гак! Тогда вот тебе приказ: езжай в Шахтерск, а трудовую книжку я уберу под замок! — и захлопнула сейф. — Станешь упрямиться, так я знаю дорогу к прокурору, привлечем за дезертирство».

Пошла я, сама не знаю куда. Гордо несу свое горе, сдерживаю слезы, с вызовом всему белому свету стучу каблучками. Вдруг — вот-те на! — вывеска: «Прокурор г. Углегорска и района». Ага, так теперь и я знаю дорогу к прокурору, ходьбы тут десять минут. Конечно, понятие о прокуроре у меня было смутное, слышала только, как шутили: «Смотри, прокурор добавит!». Но раз уж меня им стращают, то лучше я сама пойду, чем стану ждать, когда к нему поведут.

Захожу в дощатый домик, оглядываюсь в темном коридоре, ничего не вижу с улицы. У раскрытого окна двое мужчин дымят папиросами. Увидали меня, подскочили: «Вы по повестке? К кому?». А я и не знаю, что такое повестка. Объяснила, что пришла сама по себе, хочу спросить у прокурора, как быть дальше. «Ну, это вот сюда, к Александру Ивановичу». Постучала я, переступила порог… Господи! Сидит передо мною тот самый странный мужчина, которого видела на портрете, смотрит сквозь очки тем же внимательным взглядом. Я смутилась. Он говорит спокойно: «Садитесь, пожалуйста. Я вас слушаю». Слова вроде казенные, а произнесены по-доброму. Рассказала я, что со мною случилось. «Напрасно вас пугают прокурором, — ответил он. — Анастасия Ивановна неправа. Я сейчас напишу записку и трудовую книжку вам выдадут».

Достал он блокнот, написал карандашом что-то такое: на основании статьи такой-то, пункта такого-то… Поставил число, расписался и говорит: «В любом случае, отпустят вас или нет, прошу поставить меня в известность».

Возвращаюсь я к Анастасии Ивановне, подаю записку. Та как прочитала, так и подскочила. «Значит, ябедничать вздумала, да? К прокурору побежала? Так вот тебе с твоим прокурором!». И разорвала записку на мелкие клочки. Я все же осмелилась сказать: «Прокурор такой же мой, как и ваш». Она еще пуще рассердилась и выставила меня за дверь. Ну, уж теперь-то я действительно пошла к прокурору ябедничать, выложила все подробности. Думаю, будет ей на орехи. А он как-то чересчур спокойно и говорит: «Ничего, мы завтра займемся вашим делом». Стал меня расспрашивать о работе, о жизни в Ударном. Потом, нисколько не смущаясь, предложил: «День сегодня необычный. Приехал к нам Хабаровский краевой театр музкомедии. Дают «Сильву». У меня заказано два билета, буду рад, если согласитесь составить компанию». Подняла я глаза, а он так серьезно смотрит. У меня во рту пересохло, я спросила деревянным голосом: «Вы каждой посетительнице такие предложения делаете?» — «Нет, только вам». Я не стала гадать, что обо мне подумает этот человек, взяла да и согласилась. Потопала в Ударный, переодела платье (а то еще решит, будто оно у меня единственное), взяла жакетку на руку и отправилась обратно. Иду, сама себя ругаю: «Ну, не дура ли я? Первый раз встретила человека, перемолвилась с ним всего двумя словами, да еще по служебным делам, и вот уже бегу к нему на свидание». А сама тороплюсь, боюсь опоздать, на солнце поглядываю, так как часов у меня не было. Прихожу к Дому культуры бумажников — стоит Александр Иванович, высматривает.

Встретил меня с улыбкой, пригласил в фойе. Там полно нарядных людей, многие приветливо здороваются с ним, со сдержанным интересом посматривают в мою сторону. Мне кажется, все об одном думают: «Где прокурор такую цацу отхватил?».

Спектакль ошеломил меня. Прекрасная музыка, яркие костюмы, смех, аплодисменты, цветы, запах духов — все смешалось в праздничную картину. Еще днем я была одинокой обиженной фельдшерицей, а вечером оказалась в гуще всеобщей радости, рядом с интересным мужчиной.

Естественно, он пошел провожать меня. До Ударного было километра три, но мы не торопились. Едва вышли на мостик через речку, именуемую в народе Тухлянкой, как из-за поворота выскочил паровозик, задиристо свистнул и ослепил прожектором. Зажмурившись, я ухватилась за перила. Когда паровозик прошел, стало темно, тихо. Рука Александра Ивановича лежала на моей. Я долго боялась пошевелиться. Наконец, мы пошли и так разговорились, что дорога оказалась коротка. Назавтра мы условились встретиться снова, он пожал мне руку и пожелал спокойной ночи.

Однако сон ко мне не шел. Все смешалось в моей взволнованной душе: дуэты опереточных героев и героинь, блеск речки под лучами прожектора, негромкий голос моего провожатого. В ту ночь я ощущала полнокровие жизни, почувствовала, как забродило во мне то главное, чего я давно ждала, что составляет сердцевину человеческого существования. И совсем неважно, что происходило это не в роскошном дворце, не на берегу Москвы-реки, а у речки Тухлянка.

Само собой, не пошла я в горздравотдел ни на другой день, ни на третий. Мне расхотелось ехать, да и прокурор не торопился восстановить попранную законность. Через полтора месяца он представил меня своей матери: «Я тебе дочку привел». Точь-в-точь, как пел в те далекие годы Леонид Кострица: «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую я привел к тебе в дочки, тебя не спросив…». Помимо мамы, у Александра Ивановича было двое малолетних сыновей, оставшихся от первой жены, которая умерла по болезни.

Поздней осенью созвали мы небольшой круг знакомых на нашу брачную вечеринку. Пришла и Анастасия Ивановна, обняла меня: «Видишь, как мудро я тогда поступила!». Казалась она веселой, но посидела недолго, ушла раньше всех, пожелав нам счастья и добра. Только позже, когда мы переехали в Александровой, муж рассказал, что она имела на него виды, солидные люди подступались в качестве сватов.

Быстро завертелось колесо нашей жизни, навалилась на меня уйма хлопот, приятных и огорчительных. В любви у Александра Ивановича была своя позиция, он часто цитировал классиков- философов и поэтов о служении народу, доказывал, что тот, кто отдается одной лишь любви, — эгоист, ущербный человек, равно как и тот, кто отвергает любовь во имя самых благородных целей. Словом, мы не замкнулись в своем мирке, так и остались на всю жизнь открытой трудовой семьей, оба работали до недавнего времени.

С радостью вспоминаю ту далекую осень пятьдесят первого года и с горечью осознаю, что жизнь его закончилась. Он был больше, чем муж: толкователь жизни, прозорливый путеводитель по ней, мудрый человек.

* * *

Виктор Иванович Царев родился 15 января 1915 года в городе Кузнецк Пензенской области.

После безвременной смерти родителей был взят приемным сыном в семью крестьянина. Вырастила и воспитала его добрая женщина Домна Ивановна, так как глава вскоре умер.

В 1933 году В. Царев стал работать секретарем Алексеевского сельсовета Пензенской области. Через год был мобилизован на военное строительство и работал начальником отдела кадров военно-строительного участка Управления оборонительного строительства Тихоокеанского флота.

С 1935-го по 1937 год работал помощником директора Тымовского леспромхоза и секретарем комсомольской организации, затем председателем рабочкома совхоза «Свиновод».

В 1938 году его переводят на работу в областную прокуратуру и назначают помощником прокурора Сахалинской области.

В 1940 году назначается прокурором Кировского района, а через два года вновь возвращается на должность заместителя областного прокурора.

В мае 1944 года назначается прокурором Сахалинской области и исполняет эту должность до 11 октября 1961 года.

Член КПСС с 1939 года.

Закончил Всесоюзный юридический заочный институт в 1950 году.

С отличием закончил одногодичные курсы усовершенствования юристов в 1954 году.

***

Из акта обследования культурно-бытовых учреждений Углегорского района от 14 января 1952 года:

«Рабочие и служащие посёлка Шахтёрск II живут в следующих условиях. Квартиры японского типа, полуразрушенные, холодные, текут, нет русских печек, помещения требуют капитального ремонта, к зиме не подготовлены. В посёлке нет общежитий, молодёжь живёт вразброд, гигиена отсутствует, живут в грязи, прачечной нет, бани нет, клуба нет, столовой нет, нет больницы, нет хлебного магазина, за хлебом ходят на 2 км.»

***

Из акта обследования горбольницы № 1 г. Углегорска и Шахтёрской больницы от 14 января 1952 года:

«Имеется острый недостаток в медицинском персонале, нужны срочно: хирург — 1, терапевт — 1, невропатолог — 1, средний медперсонал — 3.

Особенно плохо обстоит дело с бельем: белье рваное, мужчины одеты в женские сорочки, совершенно нет обуви. Недостает тумбочек, матрацев, лекарств. Во многих местах штукатурка отвалилась, вторые рамы полностью не застеклены, полы не покрашены, в кухне вытяжного шкафа нет, стоит смрад. Работает только одна уборная, канализация засорилась, трубы замерзли. Финансовый учет запущен до такой степени, что нет возможности выяснить, сколько средств отпущено и на что.

Шахтерская больница. Здание совершенно непригодно. Постельное белье не меняется, халаты очень грязные, в палатах тесно и душно. Одно судно на всю больницу. Амбулатории нет, лаборатории нет, клопов и тараканов полно. Кухня непригодна для приготовления пищи: плита развалилась, в помещении дымно и грязно, стол требует замены. Мойка непригодна для мытья, посуда вся развалена. Уборная в очень плохом состоянии, холодная, грязная. Пользуясь этой уборной, больные заболевают еще больше. Комната для умывания холодная, водопровод не отремонтирован, туда нельзя зайти без резиновых сапог.»