III Пятая комната

Загорание произошло в пятой комнате первого этажа, поэтому с ее обитателями познакомимся поближе.

Жили здесь учащиеся из группы сантехников. По возрасту они были самыми старшими (одному шел двадцатый год, остальные вступали в пору совершеннолетия), но имели самый низкий общеобразовательный уровень. До войны они успели закончить по два-три класса, а дальше обучала их иная школа: отступление или оккупация, работа в колхозе или на немца, голод и холод, ночные рейды но чужим огородам и сараям под руководством какого-нибудь Витьки Косого, преподававшего уроки дерзости, хитрости, наглости. Вдохнули они военной гари, рано познали пьянящий дурман табака и алкоголя, поэтому почитали больше неписаные законы гон-компании, чем писанные директором училища. В открытые конфликты они не вступали, им вовсе не хотелось, чтобы их выперли за ворота, а то еще и подальше. Только за короткий период директорства Сергеева исключили пятерых, трое из которых из зала суда пошли в зону. Училище давало кров и пищу, одежду и специальность, Сергеев был доброжелателен и справедлив: наказывал — так уж за дело, поощрял — так уж по заслугам.

У них была своя гордость за училище, за его блеск на параде, за победу футбольной команды, за успехи художественной самодеятельности. Они же горой вставали за каждого шкета в ремесленной форме, если его обижал чужак. Обычно городские обходили училище отдаленной дорогой, а на танцы не смели и нос сунуть, но изредка все же раздавался призыв: «Братцы, наших бьют!». И тогда вихрем вылетало все училище: первыми неслись, размахивая ремнями, сантехники, последними — желторотые малолетки (комар — и то сила!), за ними — мастера, чтобы предотвратить беду, не довести одних до увечья, других — до тюрьмы.

Все же основные интересы великовозрастной братвы таились за пределами училища. Они не игнорировали училищную дисциплину, но знали немало способов увильнуть от нее, солгать, не моргнув глазом, скрыть любой грех. Им известны были слабости преподавателей и административного персонала, знали они, с кем можно слукавить, кого и как можно обвести вокруг пальца, кого надо бояться, перед кем проявить показное послушание, но поступить по-своему. Почти все преподаватели и коменданты были тут новые, собранные с бору по сосенке, а они жили с сорок седьмого года, знали все входы и выходы, чтобы шастать в самоволку, приходить навеселе, возможно, приносить табак и спиртное в комнату. Главное — не попадаться!

Частенько они использовали запасные выходы, ставшие у директора бельмом на глазу. Он распорядился их забить, но вмешался пожарный надзор. Старший инспектор Кулаков 16 сентября 1948 года выдал директору РУ № 2 длинное предписание, из которого выделим лишь два пункта: «1. Здание РУ сгораемое, первичные же средства пожаротушения отсутствуют. В случае возникновения пожара ликвидировать его в зачаточном состоянии не представляется возможным. 2. Запасные выходы забиты, в случае возникновения пожара эвакуировать детей и имущество нельзя, что приведет к жертвам».

Сергеев дал соответствующее распоряжение завхозу Кокорину, но тот его не выполнил. 5 октября инспектор Кулаков вновь появился в училище, наложил штраф на Кокорина. Кокорин тут же уволился. 13 ноября Кулаков пришел в третий раз и оштрафовал уже самого Сергеева. Сергеев принял завхозом Лазарева и велел ему исполнить предписание. Упрямый Кулаков не оставил училище в покое. 2 декабря он выдал предписание Лазареву. Однако и Лазарев оказался нерасторопным: что ему скажут, то сделает, не скажут — просидит сложа руки. Никакого опыта хозяйственной работы у него не было, а Сергееву было не до завхоза. Он не успевал отбиваться от многочисленных комиссий, приезжавших по кляузам Ульянова.

Согласие занять должность директора ремесленного училища было, наверное, самой большой ошибкой Михаила Ивановича Сергеева, имевшего добрую рабочую репутацию. Прибыв с материка, он за три месяца «проявил себя дисциплинированным, чутким, требовательным к себе и своим подчиненным, хорошим организатором, руководителем группы слесарей. Группа под руководством т. Сергеева имела выполнение плана на 180 процентов ежемесячно». Так писал в характеристике директор ЦБК Звездов. Этого оказалось достаточно, чтобы вручить ему судьбу 250 учеников. Предыдущий директор проворовался, сняли его и отдали под суд. Вызвали Сергеева, члена партии с 1932 года, предложили тяжелую ношу. Только удушающим дефицитом кадров можно объяснить, что слесаря с семи летним образованием, ие имевшего опыта ни административной, ни педагогической работы, назначили на такую должность. Произошло это 21 июня 1948 года. Основной головной болью новоиспеченного директора стал ремонт училища, подготовка к зиме. А материалов нет, директор ЦБК Звездов людьми помочь не может, начальник управления трудовых резервов Новиков носа не кажет, хотя обещал помочь.

Между тем завуч Ульянов, имевший виды на директорский кабинет, стал писать. В очередном доносе, адресованном обкому партии, он на 24 страницах перечислял действительные и мнимые промахи Сергеева. Участь его была предрешена. Стало ие до запасных выходов. И когда Лазарев в очередной раз доложил, что в самоволку бегают через запасную дверь, Сергеев приказал:

— Так заколоти ее!

— Срывают, черти!

— Забей так, чтобы не срывали!

20 декабря Сергеев сдал училище и вернулся на ЦБК. Нового директора Ивана Дмитриевича Дьяченко захлестнула та же текучка. До забитых дверей руки не дошли.

Вернемся в общежитие. После вечерней проверки дежурный комендант Тихон Колундаев и заместитель по воспитательной работе Алексей Дмитриевич Сапов, ответственный администратор, прошлись по коридорам нижнего и верхнего этажей. Пытались заглянуть в пятую комнату, но дверь оказалась запертой на крючок. Постучали.

— Мы уже спим! — раздалось в ответ.

Делать было нечего. Колундаев работал комендантом три месяца, Сапов — всего полтора. Хотя каждый из них нес дежурство не первый раз, но ориентировались оба по внешним признакам: тихо — значит, нормально. Они не знали и, в силу своей ограниченности, знать не могли, что в неустойчивой массе подростков вызреет беда.

В половине двенадцатого Сапов прошелся по общежитию еще раз. Похоже, все спали. Он сказал Колундаеву:

— Пойду-ка я на кухню, вздремну.

Сапов покинул общежитие и прошел длинным коридором на кухню. У печки он соорудил из скамеек лежак и пристроился коротать ночь. Инструкция нового директора разрешала дежурному воспитателю бивачный сон с половины двенадцатого до пяти утра.

Переутруждать себя Сапов не стал.

Тем временем в пятой комнате кто-то курил. Загорелось там, где была «прикурка». Учащийся Анатолий Кузнецов следователю пояснил: «В комнате «прикурка» была под потолком, где было два оголенных провода. Если нужно было прикурить, то брали вату, соединяли отрывисто концы проводов. Я лично не прикуривал, так как не курю вовсе. Об этом знал мастер слесарной группы, который сам прикуривал таким образом».

Игра с огнем рано или поздно должна была привести к пожару. О том знали мастера, воспитатели, директор, но ничего поделать не могли. Спичек не было, даже взрослые «стреляли» прикурить, а каждый пацан, взяв у друзей-электриков один-два урока, считал нужным щегольнуть таким способом прикуривания, что и пытался сделать Виктор Петров в комнате девочек.

Вне всякого сомнения, «прикурка» стала источником пожара. Но кто ею пользовался, следствие не выяснило.

Учащийся Мурашов, 1929 года рождения, в училище с 1947 года: «Я проснулся первым, почуяв запах дыма, и увидел, что потолок горит вокруг розетки».

Водопьянов Анатолий, 1931 года рождения, староста комнаты: «Когда я проснулся, то увидел, что ученик Мурашов одеялом сбивает пламя с потолка. Я стал делать то же. Убедившись, что одеялами нам не потушить, я выскочил в коридор и стал криком звать коменданта. Прибежал комендант, увидев огонь, кинулся за водой. Мы вылили бачок воды, но результатов это не дало. После этого я стал будить своих товарищей. Когда я забежал в соседние комнаты, там тоже горели потолки».

Между потолком первого этажа и полом второго имелось пустое пространство, высотою до тридцати сантиметров. Ребята, прорезав отверстия, приловчились там делать всякие заначки. Потолок был обшит фанерой и оклеен бумагой, огонь свирепо накинулся на пересохший материал; сквозняки погнали его по всему полому пространству. Дым в считанные минуты заволок весь второй этаж.

Цупенков Николай, спавший на одной койке с Мурашовым: «Я проснулся оттого, что почувствовал, как печет мои ноги».

Селищев: «Я проснулся, когда на мне уже горело одеяло, пламенем был охвачен потолок».

На вопрос о первопричине пожара все обитатели комнаты разводили руками. Факт использования «прикурки» они отрицали категорически.