Глава 5 Воцарение Романовых

Между московскими боярами шла драчка за кандидатуру польского королевича Владислава Сигизмундовича. Эту кандидатуру и бояре вроде бы восприняли с облегчением: надеялись, что королевич положит конец кровопролитию и разрушению страны, вызванным появлением Тушинского вора (Лжедмитрия II), а также вражде боярских родов и их приверженцев, и сплотит вокруг себя все партии.

После свержения Василия Шуйского созванный «совет всей земли» окончательно избрал Владислава в цари. Сочувственно к кандидатуре относился и митрополит Филарет (отец будущего первого царя из Романовых), о чем свидетельствуют его грамоты. В последних числах августа 1610 года стали приводить жителей Москвы к присяге королевичу. В первый же день, 27 августа, присягнуло 10 000 человек. Присягали открыто в Успенском соборе. После этого разосланы были по городам известительные грамоты о выборе Владислава в цари, с приложением крестоцеловальных записей, по которым должна была совершаться ему присяга. Даже подозрительный к полякам и не сочувствующий воцарению иноземца патриарх Гермоген соглашался признать Владислава царем при условии, если от выбранного в цари королевича не будет никакого нарушения православной церкви.

Желание видеть Владислава царем московским объясняется взаимной завистью бояр и убеждением, что никто из бояр не удержится на престоле и не сумеет внушить к себе уважение. Но неожиданно появился новый претендент на московский престол в лице самого короля Сигизмунда. Подстрекаемый недальновидными своими католическими советниками, мечтая о соединении Польши и Москвы в одно государство под одним общим скипетром и опасаясь, как бы москвичи не уговорили Владислава принять православие, Сигизмунд отстранил кандидатуру королевича (который уже был номинально московским царем) и потребовал престол для себя, без всяких уступок в пользу русской церкви.

Это была его роковая историческая ошибка. Она частью возбудила, частью усилила настроение против поляков как со стороны бояр, так и народа, а в особенности духовенства; она дала толчок тем событиям, которые поляки предвидеть не могли и которые завершились избранием на царство Романова и возвышением Москвы.

Польша же с той поры стала постоянно утрачивать свои позиции сильной державы.

Второй ошибкой Сигизмунда явилось преждевременное празднование победы над Россией. В то время, когда в Польше гремели торжества по поводу победы над русским государством (сколько раз случалось: Москва – это еще не Россия), в Вильно в открытых тележках везли пленного царя Василия с братьями, Шеина, послов – Галицина и Филарета, тащили под восторженные вопли трофейные пушки, телеги с награбленным барахлом, в России русская земщина начала предпринимать решительные меры.

Отечественные историки были сторонниками поверхностной западной концепции, согласно которой Россия XVII века представляла собой централизованную абсолютную монархию. Из-за этого процессы Смуты воспринимались не вполне верно. Достаточно достоверно выглядит это время в описании Валерия Евгеньевича Шамбарова в его впечатляющей обилием имен и событий книге «Тайна воцарения Романовых». Времена Смуты предстают перед читателем как время колоссальнейшей неразберихи, вероломнейших предательств, постоянных грабежей, насилия, интриг, массовых убийств, зверств. Что характерно: страдал постоянно простой люд; высокопоставленных лиц, как правило, оставляли живыми – для обмена или продажи, а низших всегда убивали или съедали в голодные времена.

Государственностью и не пахло. Дело в том, что Россия была не абсолютистским, а земским государством! В каждом городе и уезде существовали органы земского самоуправления, обладавшие очень большими полномочиями. Земства представляли огромную силу. Во многом из-за этого города в одночасье то предавались «ворам», то отлагались от них, свергая назначенных воевод. А когда рухнула вся «вертикаль власти», «горизонтали» сохранились, что обеспечило живучесть государства.

Против казаков и поляков стал настраивать народ в Нижнем Новгороде некий Козьма Сухорук, прозванный Мининым, по имени своего отца. Для спасения Отечества ему не требовалось, подобно Жанне д’Арк, сверхъестественными явлениями убеждать кого-либо в своем предназначении. Он был земским старостой, какие и до него и после не раз избирались. И действовал в рамках своих полномочий.

В октябре 1611 года в Нижний пришла очередная грамота Троице-Сергиева монастыря о бедственном состоянии страны и необходимости мобилизовать все силы. Был созван общий сход, где Минин предложил формировать второе ополчение. Получил от «мира» согласие и начал реализовывать принятый «приговор», энергично возглавив сбор средств. Будучи торговцем мясом, из личных сбережений выложил огромную сумму – 500 рублей.

Минин следовал обыкновенному порядку мирской раскладки, по которому «окладчики могли грозить нерадивым и строптивым различными мерами взыскания и имели право просить у воеводы приставов и стрельцов для понуждения ослушников». Некоторые обвиняли Минина в исключительной жестокости и крутости и даже в том, что он «пустил в торг бедняков», т. е. продавал бедняков в рабство… на благо отчизны.

На призыв нижегородцев о сборе ратников первыми откликнулись смоленские дворяне, лишенные своих имений Сигизмундом. Стали искать предводителя – «честного мужа, которому заобычно ратное дело, кто б был в таком деле искусен и который бы в измене не явился». Подходящей кандидатурой явился стольник Пожарский, пользовавшийся безупречной репутацией и лечившийся от раны, полученной от поляков, неподалеку, в своем селе Мугреево. Нижегородцы послали смолян бить челом князю Пожарскому, который вел свой род от седьмого сына великого князя Всеволода Юрьевича Большое Гнездо, князя Ивана Всеволодовича, получившего в 1238 году в удел город Стародуб.

Весь Нижний Новгород встретил князя с великой честью, причем для ополченских дел им было составлено особое от городского управления правительство, которое должно было заменить как московское боярское в осажденном Кремле, так и подмосковное казацкое. Пожарский распорядился об обеспечении ратных людей жалованьем, назначив им от 30 до 50 рублей в год, что по тем временам составляло весьма большие деньги. А при переговорах он поставил необычное условие – дать ему в помощники «посадского человека». Я хотел было написать – «не комиссара ли для контроля?», но читаю у Валерия Евгеньевича: «И сам назвал Минина, чья деловитость и ум ему понравились. То есть выбрал себе толкового “начальника тыла”. Кстати, это было новое в военном искусстве. В европейских армиях органов снабжения еще не существовало».

Совместно с ополчением «поганых» уничтожали и изгоняли и «самодеятельные» русские крестьяне, которые повсюду брались за топоры и вилы. Они составляли полчища так называемых «шишей». Зима дала им преимущества. Дороги занесло снегом, конница поляков вязла в сугробах. А шиши налетали из лесных чащ на лыжах, били врага и скрывались. Фуражисты пробивались в голодающую Москву, обоз охраняли 700 человек. Но им нельзя было разводить огня – тотчас, откуда ни возьмись, появлялись шиши, отнимали запасы и быстро исчезали.

А в осажденной столице поляки питались уже кониной, ели ворон и воробьев, падаль. Чтобы продержаться до прихода короля, полковники приказали вывести из тюрем заключенных и пленных и забить на съедение. Потом стали есть своих умерших. Потом – убивать друг друга. Но это после того, как сожрали гулящих девок, отиравшихся при воинстве. Потом принялись за слуг. Даже торговали в открытую человечиной. И здесь страдали в первую очередь бедные и беззащитные. Людей хватали на улицах, заготавливали мясо впрок. Бояр не ели, держали в качестве заложников, поэтому те, недосчитываясь слуг и служанок, вышедших за ворота, сидели по домам в ужасе – как бы и до них не дошла очередь.

И в Китай-городе, и в Кремле освободители столицы увидели жуткие картины загаженных церквей, разграбленных дворцов, обворованных гробниц. И повсюду в жилых помещениях находили чаны с засоленной человечиной, распотрошенные и недоеденные части трупов. В общем, было видно – и впрямь «поганые».

С лета 1612 года и по 1 февраля 1613 года происходил выбор кандидатуры на царский престол. Для избрания нового царя был созван собор. Земский Собор из представителей знатных родов, городов (торговцы, посадские люди) выбрал царя. Простой люд мало имел выгод от этих выборов…

На царский престол претендовали многие, в том числе шведский принц Карл-Филипп и «тушинский боярин» Дмитрий Трубецкой, но царем выбрали Михаила Захарьева-Юрьева, который при избрании на престол взял фамилию Романов. То есть Римский. Кандидатом на престол его выдвинула так называемая «польская партия» русских дворян и бояр. Те, кто в Смуту служил полякам, в целях собственной безопасности за предательство, «протолкнули» теперь на царство лояльного к своим прошлым деяниям царя.

Нынешняя власть явно поторопилась, заменив всенародный праздник Октябрьской революции на какие-то непонятные праздники – День народного единства и День согласия и примирения. Примирение тех, кто шел против поляков, с теми, кто был за поляков? Вопрос непраздный и, наверное, когда-нибудь будет решен по-другому, если будут учтены другие версии времен Смуты.

Хотя бы такая – из умной книги Ярослава Кеслера «Русская цивилизация».

«Очевидно, что в 1605–1620 гг. с внешней стороны в Московии происходила отчаянная борьба за власть и имущественные права между “польско-литовской” и “шведской” партиями. Борьба эта шла с переменным успехом: на первом этапе преимущество получила “польская” партия, посадившая в Москве своего ставленника в 1605 г., затем “шведская” партия сначала было взяла реванш с приходом к власти Василия Шуйского в 1606 г., но “польская” уравняла шансы с выдвижением “Тушинского вора” в 1608 г. и даже добилась, путем устранения Шуйского “разменом” его на “тушинца” в 1610 г., признания Владислава великим князем Московским. “Шведская” партия при этом получила некоторую компенсацию в виде Смоленска в 16011 г. Новгородцы в это же время вели со шведами переговоры о приглашении на московское княжение шведского наследника Карла-Филиппа. А что же с внутренней, русской стороны? Юго-западные русские города-республики (т. е. Белая Русь-Литва) весь этот период поддерживали “польско-литовскую” партию и в конце концов не признали Романовых! Северо-западные русские города-республики (Новгородия) весь тот же период поддерживали “шведскую” партию и также не признали Романовых! Казаки выступали на стороне и тех и других: например, запорожцы были в союзе с поляком Жолкевским, у донцов были свои вожди типа “Петра Федоровича”, Ивана Болотникова и т. д.

Города Поволжья от Твери до Астрахани и северные провинции до 1611 г. занимали выжидательную позицию. В частности, Дмитрий Пожарский исправно служил и царю Борису, и Дмитрию I, и Шуйскому, не нарушая при этом присяги. Характерно и то, что все временщики в Москве (не исключая и утвердившегося наконец Михаила Романова!) давали на себя “запись”, т. е. обязательство ограничения своей власти республиканским Земским собором!

В 1611 г., когда наконец ярославская часть Новгородии и Володимерия поддержали польскую партию, оставшиеся не у дел при «польско-шведском» разделе влияния москвичи (лидер – Трубецкой), рязанцы, также долго выжидавшие (лидеры – братья Ляпуновы), и часть казаков (лидер – Заруцкий) бросились за своей долей в Москву, где переругались и их «ополчение» распалось.

Принципиальный момент 1611 г. – выход на обескровленную долгими разборками московскую сцену английской партии. До 1610 г. основная деятельность английских колонизаторов Поволжья не прерывалась – они исправно вывозили через Архангельск в Англию позарез необходимое Британии стратегическое сырье: селитру и серу с Нижней Волги для изготовления пороха, лен для изготовления канатов, необходимых как такелаж строившегося флота, скупавшийся ими на корню, сыромятную кожу для конских сбруй и т. д.

Когда же смена власти в Москве всерьез стала угрожать английской монополии на Волге, именно английская «Московская компания» дала деньги на вооружение наемной армии, которую позже назвали «народным ополчением».

Страной фактически правил отец новоиспеченного царя, получивший патриаршество из рук Лжедмитрия I и духовно откормивший второго Лжедмитрия – Тушинского вора.

Филарет долго сидел в Польше в плену. Там он неистово углублял свои богословские познания, и не где-нибудь, а в иезуитской академии в городе Мариенбурге. Целых 20 лет Михаил Федорович без папы не подписывал ни одной серьезной государственной бумаги.

Потом появляется Лжедмитрий Третий. По происшествии какого-то времени начинается полоса уже лжесыновей Лжедмитрия. Так, в 1644 году в Константинополе появляется вдруг царевич Иван Дмитриевич. Еще один мнимый сын Лжедмитрия объявился в Польше. При Василии Шуйском в Астрахани объявился царевич Август, якобы сын Ивана Грозного. С ним конкурировал в тех же краях царевич Лаврентий, но не «сын», а «внук» Ивана Грозного. В это же время в степных юртах Поволжья один за другим появляются новые «царевичи» – «сыновья» бездетного (!) царя Федора Иоанновича: царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семен, царевич Василий, царевич Ерошка, царевич Гаврила, царевич Мартын и другие.

Не хитрость, не лукавство, не легковерие порождали этих мнимых царей. В этом необходимо видеть проекцию извечной схемы «доброго царя и злых бояр». Эта надежда, эта вера в доброго царя как бы воплощалась, персонифицировалась, едва появлялся персонаж, пригодный для такой роли, и обстоятельства, которые благоприятствовали бы этому. Характерно, что все выступления, все движения эти были не просто против царя – некая устойчивая структура в сознании не допускала этого, они были против плохого царя, но непременно за хорошего царя.

Все самозванцы и являли такой образ – хорошего царя. Неудивительно, что, когда на Волге началось крестьянское восстание под руководством Степана Разина, при самом Разине находился мнимый сын царя Алексея Михайловича. Для многих современников донской казак Емельян Пугачев был не кем иным, как царем Петром III.

Но царь он и есть царь. При Алексее Михайловиче новый царствующий дом Романовых вместе с православием упился кровушкой паствы своей. В стране, покончившей со Смутой, происходил стихийный, подхваченный народом возврат к старым религиозным традициям, заветам Сергия Радонежского. Естественно, у романовской знати и народившейся государственной бюрократии старая вера сочувствия не имела. Государство для уничтожения «старых обрядов» и насаждения единого официально-казенного православия (которое существует у нас и по сей день) использовало патриарха Никона, наделив его полномочиями для проведения «реформы». Пресловутый Никон раскрепощенной, живой и разнообразной, как сам окружающий мир, вере «старообрядцев» противопоставил фанатичное ожидание конца света, сплавленное с буквальным следованием греческому книжному православию.

Не будем терять время на такого рода ерунду, как описание того, кто как крестился, а скажем главное – о чем умалчивает наша Церковь. Романовы навязали народу то, чего на Руси никогда не было: повелев креститься по-новому и запретив старые духовные книги, власть, может быть, впервые принялась преследовать людей за веру. Романовы начали казнить, жечь, насиловать, истязать. Никон освящал эту войну Романовых против собственного народа. После спровоцированного удара по своим патриарх Никон стал уже не нужен Романовым. Будучи обвиненным в претензиях на высшую власть в государстве, этот зловещий патриарх был низложен и отправлен в далекую ссылку. Дальше процесс пошел без него.

Восемь лет, с 1666 по 1674 год, царские войска осаждали оплот старой русской веры, крепость русского духа – Соловецкий монастырь. Смогли взять его только благодаря измене. Ворвавшись в монастырь, войска не только физически уничтожили монахов, героически сражавшихся за свою обитель, но и подвергли их страшным пыткам: заживо подвешивали на мясных крюках, вмораживали в лед, сдирали кожу.

Спустя некоторое время Романовы заживо сожгли духовного вождя «старообрядцев» – протопопа Аввакума – и десятки его последователей.

Параллельно с церковной реформой пошло закабаление крестьянства. Это всколыхнуло народные массы. Опорой крестьянских волнений стали казачьи поселения Дона и Урала. Восстание Степана Разина 1670–1671 годов на практике реализовывало славяно-казачью «демократическую» традицию и по своему значению было сравнимо со Смутным временем. Разина поддержала значительная часть стрелецких полков. В силу этого самодержавие выставило против восставших солдатские наемные полки и поместное дворянское ополчение. Борьба была тяжелой. Однако благодаря лучшему техническому оснащению самодержавию удалось одержать победу. После этой победы самодержавный абсолютизм укрепился. Романовы поняли, что в борьбе с собственным народом лучшими помощниками являются иностранцы. Неудивительно, что в царствование Федора Алексеевича Романова иностранцы при дворе находятся уже в значительном количестве.

Именно в это время, не без подсказки иностранцев-масонов, сжигается основная масса родовых книг русского дворянства. Так были уничтожены последние массовые источники истории русского народа. Православие, увы, искаженно трактует всю русскую историю. Оно подлейшим образом «обработало» души славян. Ведь именно из-за него и ради православия урезана наша история до смехотворно краткого периода, начинающегося с введения христианства. До этого русской истории как бы не было. Не было другой истории и при коммунистах: кроме истории партии и истории Петра I.

Именно потому, что христианство – чужая вера, основанная на чужой истории, само православие в России превратилось в религию исключительно догматически-ортодоксальную, не зовущую русский народ никуда, кроме конца света. И в наше время хитрая толстая старуха Русская православная церковь избрала в партнеры власть. А радикальные партии даже не удосужила взглядом за все более чем десять лет любовных отношений с этой самой властью.

И образно сказано болезненно уязвленным и уязвляющим Эдуардом Лимоновым: «Неприлично и глупо клясться в верности толстой старухе, которая вас, ребята, не хочет».