IV. Про ряд и лад

Найти Федорова оказалось делом несложным, но встреча все откладывалась. Работает он в фирме, где режим диктуется обстоятельствами: есть рыба — нет выходных, нет рыбы — есть выходные. Справляться надо поутру.

Пришлось ждать просвета. Наконец в одно воскресное утро мне отворил дверь стройный человек выше среднего роста, легко узнаваемый по фотографии: те же аккуратные бородка и усы, только уже совсем седые, те же густые брови, пристальный взгляд; исчезла лишь прическа.

Имя Алексея Петровича Татаринова как пароль: лицо хозяина озаряется светом давних лет, беседа сразу становится доверительной.

— Спасибо Алексею Петровичу за доброе слово. Все рассказал он в точности, но вспоминать ту историю не хочется. Зачем бередить старую боль? Меня ведь представили к званию заслуженного рационализатора, подготовили необходимые документы. По числу внедренных изобретений и рационализаторских предложений я имел довольно высокие показатели. Но вдруг наверху спохватились — не пущать! С женой разошелся, морально, видите ли, неустойчив! А мы с ней фактически не жили, потому что пять лет из семи я находился в морях. Попробовали бы те блюстители морали хоть пару годков так! У пас грустно шутили, что люди делятся на три категории: на тех, кто живет, кто не живет и кто болтается в море. В разводе ни ее вины нет, пи моей. Женился вторично, с Натальей Михайловной вместе работали на базах, с ней живем и теперь. В бесприютном судовом быту выстрадали свою любовь. Что касается недооценки моих трудов, то обиды давно забыты. Ну обошли меня со званием, ну не доплатили денег. Так с деньгами или без них я все равно остался бы верен своему ремеслу. Душа болит из-за того, что в нашем обществе человек труда унижен, обойден, обесценен, отодвинут на задворки. Будто все, чем пользуются люди, свалилось с неба. Посмотрите на уличные толпы, на телевизионные игрища: кто одет, обут лучше всех, у кого самая сытая физиономия? У политиков, болтунов, скоморохов, шутов гороховых. Все они садятся три раза в день за стол, жрут хлеб, взращенный сеятелем, лопают рыбу, выловленную рыбаками в суровом море, пьют вино, изготовленное виноделом. Но до этих тружеников никому дела нет.

За последние годы я немало передумал. Считаю, что одной из причин падения Советской власти был промышленный застой, экономическая отсталость. Десятилетиями не менялись орудия труда — станки, машины, оборудование. Застой предопределялся теми условиями, в которые были поставлены изобретатели и рационализаторы.

Изобретатель должен был не только подать идею, воплотить ее в рабочие чертежи, но и внедрить в производство, пробираясь сквозь тернии. А как мог рядовой изобретатель внедрить какое-то новшество? Унизительные хождения по кабинетам родного завода ничего не давали, кроме душевных мук. Один начальник отмахивался: «Я не стану подвергать выполнение плана риску из-за твоих бредней». Другой издевался: «Впишешь соавтором — будешь что-то иметь. Не впишешь — шиш получишь». В самом деле, какая была выгода заводским инженерам возиться с изобретением, подвергать коренной ломке сложившийся порядок, внедрять новые формы организации труда, учиться самим, переучивать весь персонал, рыскать в поисках дефицитных материалов, если компенсацией за все труды была премия стоимостью в два литра водки?

Изобретатель был зажат в железных тисках государственных объятий. В 1931 году советские изобретатели, движимые лучшими, патриотическими побуждениями, передали государству все права как на прошлые изобретения, так и на будущие. Судьбы сотен тысяч изобретателей от имени государства решали бездарные чиновники, тупые бюрократы, хороня в недрах научно-исследовательских институтов ценнейшие технические новшества. Миллионы изобретений, усовершенствований отвергались цинично: «Ты что, умнее меня хочешь быть?». До сих пор помню очерк «Лекала», опубликованный «Литературной газетой» в конце семидесятых годов. Один рабочий изобрел лекала для раскроя шкурок пушных зверей. Когда подсчитали экономический эффект от их внедрения, то оказалось, что рабочему надо выплатить сто тысяч рублей в виде вознаграждения. Весь научно-исследовательский институт, годами занимавшийся изобретением этих лекал, оцепенел: «Как! Мужику-вахлаку — и такие деньжищи? А мы?». Пересчитали, начислили пятнадцать тысяч. «Это что же, он «Волгу» себе купит?». Пересчитали в третий раз, ничего не начислили. Мужичок куда-то исчез со своими лекалами, скорее всего, спился. Через пять лет солидная делегация, в составе которой находились ученые мужи-эксперты из названного института, поехала во Францию. Там закупила подобные лекала за огромную сумму народных денег.

Данные Государственного комитета по делам изобретений в СССР свидетельствуют: даже в этих условиях ежегодно создавалось 75–80 тысяч изобретений, но внедрялась лишь мизерная часть, причем та, которая не затрагивала принципиальных основ производства. Зато нашими изобретениями охотно пользовались зарубежные фирмы без покупки лицензий. Они выписывали все технические журналы, выходившие в Советском Союзе, выбирали из них все ценное и внедряли в свое производство. Потом нам же наши новшества продавали за золото. Россия — щедрая душа! Знаменитый наш офтальмолог Святослав Федоров, кстати, заслуженный изобретатель СССР, говорил: «Нам очень нужны люди с изобретательным умом, они — залог прогресса. Есть умницы — непобедимая страна. Нет их — ничто нас не спасет: ни нефть, ни газ». Согласен с ним. Япония, не имея и тысячной доли тех природных богатств, что у нас, является передовой страной мира.

— Юрий Леонидович, однажды в компании, настроенной патриотически, я обронил подобную мысль, так на меня набросились: «Осточертела эта болтовня про Японию! Японцы лучше всех, японцы умнее всех! А кого миру дала Япония? За счет чужого ума живут!».

— Спеси нам не занимать. Однако же мы идем к Японии за кредитами. Страна-победительница униженно просит у некогда побежденной страны на пропитание. А японцы зарабатывают сами. У нас таланты да умы, зато у них есть то, в чем они нас превосходят стократно.

— В чем же это превосходство?

— В техническом уровне, в организации труда, в дисциплине, в порядке. Что такое порядок? В словаре Даля «ряд» и «порядок» находятся в одном гнезде. У него «ряд» и «лад» — синонимы. Ряд — так в старину называли договор; рядиться — договариваться. Договорились, уладили дело — это сильнее закона, это дело чести. Если я дал слово, что к такому-то сроку выполню работу, то я в доску разобьюсь, но выполню. У нас наем на работу был тоже трудовым договором, но он постоянно нарушался обеими сторонами. Наши руководители чурались ежедневной черновой работы, их привлекали кампанейщина, авральность. Посадка картофеля — кампания, затем следовали силосная кампания, уборочная страда. А сдача строительных объектов, завершение годового плана? Обществу был присущ какой-то зуд суетливости: конференции, пленумы, совещания, заседания, горячие речи. Все бегали, суетились, составляли справки, готовили постановления, резолюции. Гигантская машина крутилась, но результаты были слабые, в последние годы — нулевые. Да, у нас были передовики, стахановцы, ударники коммунистического труда. По идее они должны были, как маяки, освещать всем дорогу к светлому будущему. Вроде светили они ярко, но массы за ними не торопились.

— Почему?

— Я на все смотрю глазами инженера, поэтому мой ответ будет односторонним. Мне кажется, что руководители страны все время искали своего рода «золотой ключик», при помощи которого можно было завести экономику, чтоб дальше она крутилась сама по себе; искали такое волшебное слово, перед которым открылась бы дверь в заветную кладовую изобилия. Написали программу. Провозгласили лозунг перестройки, а дальше все должно пойти как по маслу. А на уровне конкретного цеха, завода не знали, с какого боку подступиться к научной организации труда. Ругань, мат, раздолбон были главными рычагами управления.

Совсем иную картину увидел я в Эстонии еще в советское время. Процветал там знаменитый рыболовецкий колхоз имени Кирова. В отдельно взятом хозяйстве был построен коммунизм. Все в нем поражало приезжего: красивый, чистый поселок из коттеджей, школа, бассейн. Масса различных спортсооружений, шикарный Дом культуры, свое подсобное хозяйство, дешевые продукты, бесплатное питание школьников — всего не перечесть. И вот в этом колхозе имелся завод, выпускавший машины по переработке рыбы. Машина рождается там, где есть интеллектуальная база. Интеллектуалы создают мощную машиностроительную базу. Завод этот выгодно отличался от других тем, что синтезировал два процесса — изготовление и эксплуатацию. Другие заводы, изготовив машину, спихивали ее на плавбазы с большими недоработками. Суда получали машины бесплатно, убирали в трюм, где нераспечатанные ящики стояли годами. Случалось, в таком виде их списывали и выбрасывали за борт. Никому не ведомо, сколько металла покоится на морском дне. Эстонцы каждую машину устанавливали сами, вводили ее в эксплуатацию, сдавали команде в отлаженном состоянии. Поэтому их оборудование работало безотказно.

Когда у нас на Сахалине стали появляться совместные российско-японские предприятия, меня пригласили в одно из них. Там как раз осваивали японскую машину по переработке минтая. Уровень ее может характеризовать такая деталь: движение ножа регулировали фотоэлементы! Во все узлы заложены новейшие разработки, металл высочайшего качества. И вот в этой непогрешимой японской машине я нашел изъян и внес предложение, как его исправить. Ямато-сан, представитель фирмы, внимательно выслушал мои доводы, доложил руководству, и на судно немедленно приехал ведущий инженер с бригадой специалистов. Все с собой привезли: ключи, инструменты, необходимые детали, сварочный аппарат, болты, гайки, металл — все новехонькое, все блестит. У наших слесарей глаза загорелись, в японские ящики руки запустили. Японцы на шкафы наварили цепи, повесили замки. Стыдоба! А воровали не от жадности или природной порочности, а потому, что такого инструмента у нас днем с огнем не сыскать.

Японцы машину разобрали, переоборудовали с учетом внесенного мною предложения, отрегулировали, опробовали. Машина стала обрабатывать семьдесят рыбин в минуту. Сдали они линию по акту: работайте! Вот это реакция, вот это забота о престиже фирмы, о качестве своей техники! У нас внедрение такого новшества, да еще предложенного чужестранцем, потребовало бы согласования в десяти инстанциях и растянулось бы на несколько лет.

После этого в составе группы инженеров меня пригласили на стажировку в Японию. Шестнадцать дней нас учили японскому языку, потом отправили на предприятия. Я попал в город Осака, на небольшой завод по изготовлению машин для рыбообработки.

Посчастливилось месяц поработать на монтажно-сборочной линии. Машины рождались на моих глазах.

Поражала культура производства. Рабочий день у них начинается так: ровно в восемь утра включается музыка, и все становятся на пятиминутную зарядку, в том числе генеральный директор. Возможно, кому-то надо прогнать остатки приятных сновидений, кому-то — размяться, но больше это похоже на ритуал, своего рода зачин, действо, объединяющее всех сотрудников, подчеркивающее единство целей. После короткой сирены все принимаются за работу. Директор наверху, в стеклянной кабине: все видят его, он видит всех; все видят, как он работает, он видит, как все работают. Впрочем, это я со своими мерками (у нас же принято, чтобы кто-то кого-то обязательно контролировал), вполне возможно, что там никто ни на кого не смотрит, так как каждый занят делом. Там ценят рабочую минуту, уважают фирму, фирма уважает рабочего, создавая ему все условия. Никто не мечется в поисках инструментов, деталей; средства механизации работают безукоризненно. На рабочем месте я ощущаю исключительную комфортность, совершенно не замечая, как летит время.

Сирена! Все механизмы отключаются. Поданы чай, кофе, печенье, мандарины, яблоки. Роскошествуй пятнадцать минут, сходи по надобности. После сирены механизмы включаются, рабочий день продолжается. Идет работа по доводке машины. У рабочих техническая грамотность высшего порядка, никому не надо по десять раз объяснять задание. Взаимоотношения доверительные, настроение у всех хорошее, работа ладится, результативность высокая.

К обеденному перерыву — минута в минуту! — автобус доставляет в упаковке 35 порций. Это старается какая-то фирма, исполняя договорные обязательства. Каждая порция состоит из двенадцати блюд: рыба, мясо, какие-то салаты, приправы, запакованные в пластмассовые посудинки. Спрашиваю: «В каком порядке все это потреблять?» — «Не имеет значения. Кто как хочет, так и ест». Любопытно, что одинаковая пища подается и рабочему, и директору. В течение последующего времени делается еще один перерыв, опять подают чай и фрукты. Кормят на заводе за счет фирмы.

Когда заканчивается рабочий день, я не ощущаю усталости. Удивительно: за целый день никаких неполадок, никакой нервотрепки. Ладно, думаю, это внешне все выглядит благополучно. А копну-ка я вас поглубже. Дней через десять спрашиваю: «А как у вас обстоят дела с рационализаторством? Уважают ли у вас изобретателей?». Изъясняемся, между прочим, на английском. Отвечают: «Юра-сан! У нас каждый рабочий размышляет над тем, как усовершенствовать производство. Заявки поступают коллективные и индивидуальные. Все они рассматриваются безотлагательно, самым дельным сразу дается ход, то есть идея воплощается заводскими инженерами в чертеж, в металл, опробуется, при положительных результатах внедряется в производство. Рационализатор и разработчики получают вознаграждение. Фирма платит даже за ту идею, которая не внедряется». — «Зачем же такое расточительство?» — «Это не расточительство. Поощряется старание. Придет время, и человек сделает важное изобретение, потому что постоянно упражняет свой ум». — «А все ли ваши машины работают на судах?» — «Наши машины работают исправно. Мы их сами устанавливаем, доводим до нормального режима. Престиж фирмы — превыше всего!».

За месяцы своей стажировки я убедился: есть у японцев «золотой ключик», открывающий двери в страну изобилия. Это повседневный высокопроизводительный труд. Свое наблюдение бесплатно передаю нашему правительству. Авось оно уразумеет.