Николаевск

Мир не без добрых людей, но и не без злых.

На станцию повез меня дядя-студент. Сидим мы трое суток, билетов до Хабаровска не давали. На мое счастье, дядя познакомился с моряком. Возвращался молодой морячок из отпуска, из Украины, останавливался тут у какой-то родни. Поскольку он был моряк военный, то через военного коменданта достал билет и мне. Разместились мы с ним на вторых полках, нас разделяла лишь невысокая перекладина. Я оглядываюсь: ехало очень много военных, гражданских оказалось всего две семьи да еще какой-то толстяк, который на меня поглядывал с жадностью. Мой спутник оказался очень хорошеньким, говорливым. Звали его Колей. Как только мы разместились, он сказал, раскрывая чемодан:

— А сейчас будем обедать.

В чемодане оказалось много яблок, всякой снеди. Мне показалось стыдным открывать свой оранжевый чемоданишко, где у меня было все домашнего приготовления: жареный гусь, колбаса бабушкиного приготовления да калачи. Коля угощал щедро, рассказывал про свою невесту Галю, какая она умная, красивая, как хорошо учится. Служба у него через год закончится, он вернется домой, и они поженятся. А еще он рассказывал про свою родную Украину, про новый клуб в селе, подробно излагал кинокартины, которые они смотрели с Галей. Деньги Коля не велел мне доставать, раз они зашиты, кормил меня своими запасами и тем, что покупал в буфете. А бабушкина кладь так и протухла в моем сундучке.

Коля ко мне относился по-братски, оберегал, даже до туалета меня провожал, ожидая, пока я выйду. Когда поезд делал длительные остановки, я в ручье стирала свое единственное платье и сидела под кустом, пока оно сохло, а Коля все это время меня сторожил. Так мы ехали 12 дней. Коля долго искал мне попутчика от Хабаровска до Николаевска, нашел в другом вагоне какого- то длинного неуклюжего солдата. Он мне сразу не понравился, и я стала плакать. Но делать было нечего. Коля простился со мной, пожал руку, пожелал, чтоб я благополучно добралась до своих родных. Еще целый год он мне писал письма. Интересовался моей жизнью, а потом уехал к своей Гале. Состоялось ли их счастье, пощадила ли их война, не знаю, но у меня и теперь теплеет в груди, когда вспоминаю его. Мир не без добрых людей! Но и не без злых. С нами в вагоне ехал какой-то толстый мужчина. Он часто открывал свой чемодан, чтобы я видела, как много у него денег. Как-то в отсутствии Коли он намекнул мне: если я сойду с ним в Свободном, то все это будет мое. Я ничего не испытывала, кроме страха и отвращения.

Новый попутчик Андрей сразу спросил, сколько у меня денег, велел все отдать ему, сказал, что купит на них два билета, поскольку он меня сопровождает. Купил он мне билет третьего класса, сунул булку черного хлеба и сам пропал. Денег у меня не было, платье было помятое и грязное, так что все три дня, пока шли по Амуру, я валялась на полке и ничего не видела.

Наконец, мы в Николаевске. Речная пристань для двух пароходов, бухта с причалами для морских судов. Деревянные двухэтажные дома, дощатые, местами сгнившие тротуары вдоль единственной улицы — Советской. Город черно-серый, только Амур величественный, красивый.

Стала я по-деревенски спрашивать у прохожих, где живут такие-то. Мне пояснили, что надо смотреть по номерам домов. Иду я по Советской, разинув рот, в одной руке несу свой сундучок, в другой — узелок с подушкой и подстилкой. Замочек от сундука я потеряла, пробой замкнула палочкой. И тут случилось маленькое происшествие, при котором в старинных романах впервые встречаются он и она. Палочка потихоньку выползла из пробоя, чемодан раскрылся как раз около магазина, и содержимое вывалилось на тротуар. Я кинулась собирать и лишь мельком взглянула на молодого моряка, с улыбкой взиравшего на деревенскую разиню. Это был мой будущий муж. Помогать он не кинулся, зато потом всю жизнь подтрунивал, а чемодан сохранил как семейную реликвию. Он и теперь стоит в гараже.

Нашла я номер дома, а это оказался облсуд. Я долго стояла в недоумении, пока мне подсказали:

— Во двор зайди!

Увидела я запасный вход и квартиру своих родителей. Дома были только сестрички. Какая теснота и убожество были в тесной каморке! Не обрадовала и встреча с родителями: отчим почему- то не работал, мама крутилась как белка в колесе: сутки убирала в одной больнице, сутки — в другой. На ночь мы относили ей ребенка, и она там прятала Лидку в шкафу, благо, та была спокойной.

Решено было, что я пойду в восьмой класс. Через три дня я вырядилась в мамину трикотажную юбку и белую кофту, накинула шелковую шаль с кистями, накрасила губы и в таком виде заявилась в школу. Там и остолбенели. Пожилая учительница прошептала мне:

— Голубушка!

Я все поняла сразу же, вернувшись домой, сняла с себя мамину одежду, надела свое платье, смыла помаду и на уроки пришла в нормальном виде. Но вскоре мне пришлось перевестись в вечернюю школу и устроиться уборщицей в облсуд, иначе нас выгоняли из квартиры. Мама плакала, мы бедствовали страшно, недоедали, у нас не хватало самого необходимого — мыла, посуды, белья. Однако сильнее угнетали страдания душевные. Кроме того, что я убирала все здание суда, я еще доставляла повестки, в получасовой обеденный перерыв разносила по кабинетам поднос с чаем, пончиками, пирожными. Городские барышни, скорчив гримасы, откровенно издевались над неотесанной деревенщиной: то чай не так заварила, то пирожное купила не такое, то пончики черствые. Я не понимала, как пирожное может быть «не таким». Мне, постоянно испытывавшей голод, все представлялось необыкновенно вкусным. Они знали, что я голодна, и просто измывались. Положение осложнялось еще тем, что в кабинеты приходилось ходить через зал суда, где всегда находились люди, видевшие во мне жалкую прислугу. Поэтому я испытывала жгучий стыд.

Жила я на клюквенном киселе. Вечером брала из квартиры постель, сдвигала в канцелярии два стола и стелилась. Но прежде приносила машинку и тайком училась печатать, снимая копии уголовных дел. А они все об убийствах и изнасилованиях. Жутко становилось! Ночью мое сердечко подколодной змеей обвивала тоска, и горючие слезы мочили подушку. Чего не жилось у дедушки с бабушкой, которые во мне души не чаяли? Зачем я поехала в такую страшную даль?

Однажды после очередного домашнего скандала, маминых слез я стала собирать свою постель для ночлега. И тут я увидела на окне трехгранную бутылку с уксусной эссенцией. Решение пришло мгновенно. Я ни о чем не думала, ни о ком не думала. Вся моя воля сосредоточилась на одном: надо выпить и умереть. Я видела в кино, как красиво умирали женщины, принимая отраву. Я причесалась перед зеркалом, последний раз посмотрелась, попрощалась с собой. Взяла флакончик, но тут же опустила руку. «Ты трусиха!» — сказала я себе, вылила содержимое флакона в стакан и с третьей попытки выпила. Все произошло совсем не так, как в кино. Я выронила стакан и дико закричала от страшной боли. Дальше ничего не помню. В больнице меня отхаживали несколько врачей. Утром пришел следователь, вызвали гинеколога. Предположили, что отчим меня изнасиловал. Когда это не подтвердилось, стали думать, что я потеряла какие-то документы или украла их и продала. Долго следователь терзал меня и родителей. Моя драма никого не интересовала. Возможно, ее понял пожилой председатель суда, он заступился за меня, и следствие прекратилось.

С больницы я вернулась на прежнюю должность. Теперь вдобавок ко всему на меня смотрели, как на помешанную.

Как-то в универмаге появились какие-то шарфики, женщины быстро собрали 57 рублей и заслали меня в очередь. Там у меня деньги украли. Вернулась я без шарфиков, в слезах. Работницы суда заявили: деньги вернуть через две недели. Сказать маме о таком долге я не могла, это убило бы ее, на счету была каждая копейка. Всю свою зарплату — это 270 рублей — я отдавала маме. Женщины посоветовали мне пойти в пароходство и по совместительству устроиться уборщицей. Пришла я к начальнику административно-хозяйственного отдела Василию Сергеевичу Чибисову. И вот стоит передо мной такой ослепительный красавец, что я далее онемела.

— Как тебя зовут?

— Нина.

— Чего ты хочешь, Нина?

— Пришла наниматься уборщицей.

— Не требуются нам уборщицы.

— Тогда, может, вы дадите другую работу — печатать на машинке. Я ночью отпечатаю, а утром принесу.

— Нету, голубушка, у меня такой работы.

Если бы он грубо отказал, я бы ушла. А теплое слово убило меня. Я горько зарыдала. Он бросился ко мне, давай утешать, подал стакан воды, шоколадную конфетку (первая шоколадка в моей жизни!). Он утешает, а я реву еще горше, никак не могу унять себя.

— Ладно, давай подумаем вместе, что делать. Скажи честно, ты больна чахоткой? У тебя ужасный вид.

— Нет у меня чахотки. Я голодаю.

И я ему коротко рассказала о своей жизни. Василий Сергеевич сдался:

— Ладно, возьму я тебя машинисткой.

Мне пришлось объяснять, что если я уйду из суда, то нас выгонят из каморки.

— Тогда пойди к маме и спроси, согласны ли вы переехать в неблагоустроенную барачную квартиру?

Мама была на дежурстве. Не чуя под собою ног, я помчалась к ней. Ее отпустили с работы, и мы, плача от радости, побежали в пароходство. Я и сейчас помню тот счастливый день — 17 мая 1940 года! На второй день Василий Сергеевич дал машину, и мы перевезли наши скудные пожитки и моих четверых сестер в комнату в сорок квадратных метров. Правда, в ней было всего одно окно, но это и к лучшему, так как не видно было нашего убожества. Авансом мне выписали два куба дров, привезли и разгрузили. Какое это счастье — иметь свой угол и работу! Василий Сергеевич помогал мне, как мог: где-то брал на стороне какие-то таблицы, я их перепечатывала, получая по пятьдесят копеек за страницу. Приходила на работу в семь утра, уходила в девять вечера.

Василий Сергеевич строго следил, чтобы я не сдружилась с легкомысленными девицами. Расчудесный он был человек, у него было двое своих детей, о которых он всегда подробно рассказывал с теплой улыбкой. Году в сорок третьем его отправили на фронт, где он вскоре погиб.

Стали мы жить лучше, мама присмотрела мне в комиссионке габардиновое черное пальто с воротником, шапочку из кроличьей шерсти и даже брезентовые туфли на каблучках. Не хватало мне только кудрей. И тут старшая машинистка решила надо мной подшутить:

— Чтоб у тебя были свои кудри, ты побрей голову три раза, завяжи туго марлей и не развязывай, пока волосы через нее не пробьются.

Придя домой, взяла ножницы и принялась кромсать перед зеркалом свои волосы. Мать, переступив порог, чуть в обморок не упала, подумала, что я рехнулась. Делать было нечего, отчим побрил мне голову. Напялили мне марлю, сверху повязали прабабушкин платок, вытканный малиновым бисером. Хожу долго, бреюсь второй раз, а волосы все не пробиваются. Наконец мама применила власть, содрала с меня повязки, заставила ежедневно мыть голову и ходить дома безо всяких накладок.