Детство

Родилась я 15 сентября 1924 года в селе Преображенка Тяжинского района Новосибирской области. Село было большое: сельсовет, школа-десятилетка, церковь, два магазина, широкие улицы, каждый дом походил на крепость.

Наша пятистенка стояла на главной улице за высоким забором, крепкими тесовыми воротами, пройти можно было лишь через калитку со щеколдой, а по широкому двору, гремя цепями, носились вдоль проволоки штук десять собак. Они охраняли различные хозяйственные постройки: коровник, конюшню, сарай для овец и кур. Мы имели две коровы, лошадь, штук шесть овец, десятка три кур, массу голубей, которым не знали счету.

С высокого крыльца входили в сенцы, потом в избу и в кладовку. Первой комнатой была проходная, где справа размещалась огромная русская печь. Печь была нашей колыбелью, местом нашего общения, первой школой, где мы слушали бабушкины сказки и песни. Печь согревала нас, уберегая от всяких хворей. С печи мы слазили на обширный топчан, где доски были отполированы долгим употреблением. Иногда топчан застилали домотканым рядном, но оно быстро комкалось, пачкалось, потому удобнее было на голых досках. В стену были вбиты кольца, штук семь или восемь, в них вдеты рушники, которыми подвязывали под мышки неходячих детей. Никаких штанов мы не знали, ходить учились в рубашонках до пупа, шлепались попками на доски, тут какали, тут же спали.

Опекала ребятню бабушка Прасковья Михайловна, прожившая 94 года. Ставила она нам посреди топчана миску с картошкой-толчанкой, либо густой картофельный суп с маком, или пюре. Пюре готовили так: клали в миску сухари, заливали подсоленной водой и заправляли сырым конопляным маслом. Уплетали все подряд — кто ложкой, кто руками. Маленьким давали жеванку: в марлечку бабушка нажевывала хлеб с сахаром, завязывала в маленький узелок и совала малышу в рот. Тот и причмокивал, пока не уснет.

В углу стоял огромный сундук с железными ручками и большим замком, под окнами, затененными густым палисадником, — широкие лавки. К ним приставлен был огромный стол. На скамьях днем крутилась малышня, ночью — спали взрослые. Угол был занят иконами, на которые мы всегда взирали со страхом. Для питья имелась большая бочка с водой, у печи привязывали теленка, рядом грелись ягнята, под печью зимовали куры. Из прихожей вела дверь в горницу, где три окна давали много света. Здесь были три кровати, занавешенные ситцевыми занавесками, сундуки, иконы, стол, две лавки. В горнице спали молодожены и вообще женатые.

В доме имелось несколько прялок, ткацкий верстак, каждая жена одевала свою семью в домотканую одежду. Ткали полотна, половички, мешковину, рядна, их стелили, ими укрывались. Все, как в старину, делали сами. Жили старинными правилами, слушали старинные сказки, пели старинные песни. Все было на виду, все было сложно и просто.

Дедушка умер лет пятидесяти. Было у них с бабушкой восемнадцать детей, почти все они умерли в возрасте от 13 до 35 лет. О причине смерти тогда не задумывались: Бог дал, Бог и взял. К 1938 году остались трое, в том числе две дочери — Екатерина и Мария. Тетя Маруся осталась старой девой, потому что младшая Катя раньше вышла замуж. Родила она девятерых детей, выхаживала их незамужняя тетя Маруся, которая по-простому рассуждала: «Да нехай родится еще. Где девять, там десятый не помешает». Дети выросли, тетки поумирали, остался в доме дядя Андрей. Дети его не любили, не могли простить за мать, так как был он мужик гулящий, любил баб, бабы его любили. Умер он страшной смертью. Видимо, курил, загорелась на нем одежда, выполз он в нижнем белье в сенцы да там и замерз в истлевшей одежде. А дом до сих пор стоит. Прочно строили в те годы.

Папа мой Меркурий Осипович Свирид был высок, строен, широкоплеч, его красивую голову венчала темно-русая шевелюра. Ловок был он в любом мастерстве: выделывал шкуры овец и собак, шил шубы, дохи, варил мыло, катал отличные валенки, портняжничал. А ведь на нем еще держалось поле: пахота, сев, косьба, молотьба, поездки на мельницу. Он никогда не сидел без дела, а все ж умел выкроить время сбегать к полюбовнице. Помню, как приходил он утром домой — невыспавшийся, с напускным несчастным видом. Мама плакала, бабушка брала ухват и колотила им отца, но видно было, что колотила вполсилы, для порядка. А я все равно его жалела. И маму жалела, но еще больше — отца.

Трудно сказать, что заставило нашу семью сорваться с места — отцовское ли гулеванье, трудная ли жизнь, но повез он нас к дальним родственникам в станицу Клипичиха под Алма-Ату, где будто бы были большие заработки. Но мы там не прижились из-за жаркого климата, и заработки оказались ниже желаемых. У мамы там умерла пятая дочка, и мы вернулись на родину, но не в Преображенку, а на высел Луговской (его так и звали — высел), что в двадцати километрах от Преображенки. Мамин отец Михаил Илларионович, как член партии, был избран председателем колхоза в другом селе, он нам и отдал свою избу.

На новом месте на нас свалились все двадцать два несчастья. Первой и самой страшной бедой стала смерть отца. На Пасху он пошел к своей матери в гости, а там все лежали в тифу. Папа ухаживал за ними, топил печь, готовил пищу, выходил всех, а сам умер. Нас привезли туда. Я со страхом и детским любопытством стала смотреть. Лежал он в простом сосновом гробу, как живой, только глаза закрыты. Я все ждала, что вот он откроет их, улыбнется, встанет, пригладит рукой свою шевелюру, и все перестанут хмуриться и плакать. Я всматривалась в лицо с огромным напряжением, силой своего взгляда хотела пробудить его, но ничто в его лице не дрогнуло, не шевельнулись густые брови, не улыбнулись уста. Он был мертв. Потом гроб стали выносить, плач усилился, я тоже плакала. Поразили слова односельчанина:

— Смотри ж ты: был человек — и нет человека!

Вскоре мы ощутили, что это значит. Все пришлось делать самим. Все работы легли на мамины плечи, а мы ей помогали. Накапывали до шестидесяти мешков картошки, засыпали в погреб, кормились ею сами и кормили корову Маньку, двух овечек. Мама еще успевала шить, перешивать свое и чужое, так что мы даже в холщовом не ходили.

Не стало отца — и некому нас было защитить. Украли у нас корову, мама по следам нашла за стогом сена только окровавленную шкуру, внутренности, которые тут же зарыли в землю. Не успели мы оплакать корову, как прямо в сарае выпотрошили обеих наших овечек. Мама слегла, стала ее трясти малярия, тут же свалились и три мои сестрички. Решила я сбегать к знахарке, чтобы она дала заговоренной воды. Знахарка жила в соседней деревне, выйти надо было рано, до восхода солнца. Все бы ничего, но дорога пролегала мимо большого черемухового куста, где пастухи обнаружили недавно убитую женщину. Мы все бегали глядеть на нее. Лежала она неловко, лицо ее уже тронула чернота тлена, рот был раскрыт, зубы в ужасе оскалены. Выяснилось, что два мужика перевозили учительницу с малым дитем к новому месту работы. Вряд ли у нее было какое богатство, а вот позарились, изверги, на скудные пожитки, ребеночка ударили о перилы, когда проезжали через мост, и бросили в речку, а учительницу убили и спрятали в черемухой куст. Выловили потом из речки изуродованное тельце, нашли убийц, увезли их куда-то. С той поры дичились черемухового куста, никто не ломал пахучих веток в пору цветения, не собирал спелых масляных ягод. И вот мне пришлось идти мимо. Храбрюсь, а сердце колотится, ноги подкашиваются, страх леденит душу. Чем ближе подхожу, тем явственнее вижу оскал мученицы. Знаю, конечно, что ее похоронили, а что, если тут тень ее или скелет! А идти надо, надо спасать маму и сестричек. Прошла я, крадучись и не дыша, потом как припустила! Бегу да оглядываюсь! Дала мне знахарка заговоренной воды, вернулась я тем же путем смело: солнце светило, люди шли, вода чудодейственная у меня была в руках. Только не помогла она, мама и сестры болели еще долго, я одна металась между ними и хозяйственными работами.

Дедушка Михаил Илларионович сжалился над нами и подарил нам рыжую корову Наташку. Была она худая, лохматая, зато послушная, и молока давала много. Доила я ее долго, нудно, бедная, стоит, осторожно переступает с ноги на ногу, а мои слабые ручонки никак не могут выдоить до конца. Ожили от молока мои больные. Стали мы готовиться к зиме — сено косить, дрова заготавливать. Наташка наша и кормилица, и тягловая сила. Запрягали мы ее в телегу, ехали в лес и пилили березу. Наташка пасется, мы с мамой пилим. Тяну я на себя пилу плохо, гнется она с моей стороны книзу, мама даст мне шлепок, а потом голосит на весь лес. Сено мама косила одна, мы помогали ворошить и сгребать, укладывать в небольшие стожки, потом вывозили на сеновал. Уставали. Бывало, солнышко печет, липкий пот глаза заливает, так хочется побежать к речке и искупаться, но надо работать, чтоб зимой не пропасть.

Выручали мы и денежку. Пекла мама из муки и картошки шанежки, делала ряженку, вручала нам и отправляла за семь километров на станцию. А я еще набирала колодезной воды и продавала по две копейки за кружку.

Наш высел Луговской — это всего девять изб — стоял на красивом месте: рядом речка, за ней роскошный лес. В речке водилось много рыбы, ее ловили плетеными корчагами, а то брали платок за четыре угла и черпали. В лесу собирали уйму всякой ягоды, грибов, которые сушили и солили. После лесных походов мы купались в речке. Старшие девочки советовали будущие сисечки мазать куриными какашками, чтобы они выросли большими. Мы намажемся, за пазухой преет, чешется, искупаешься в речке, а потом снова в погоню за курицей, пока мама не даст подзатыльник, потому что платье не отстирывается.

С нашей Наташки мы глаз не спускали. Знали мы, кто украл нашу корову, но мама заявлять побоялась — убьют и сожгут. В двух избах жили воры, взрослых ребят у них было много, но никто не работал. Мамин брат Митя женился на Анисье Гулевой из семьи воров, а через месяц четырнадцатилетняя мамина сестра Варя перебежала в жены к Исаку Гулеву. У мамы было еще два младших брата — Коля и Володя. Ходили они в сельскую школу мимо дома Гулевых, а когда возвращались, их уже поджидали, чтобы побить. Начиналась драка, в которую втягивались взрослые. Доставалось и тем, и другим. Каждый бился за свое: Гулевы — за то, чтобы быть главарями, чтобы их все боялись, остальные дрались с Гулевыми, чтобы жить нормальной жизнью.

По соседству с нами жила еще одна бедная семья. Мать их, красивая умная женщина Анисья, ходила по деревням, лечила скот и людей. Работала она не покладая рук, не зная покоя ни днем ни ночью, а брат ее Федя мало к чему был приучен. Минуло ему двадцать три года, самый возраст, чтобы создавать семью и браться за работу, а на выселке ни девок, ни работы. Вот Федю и решили женить на маме, хотя она старше его была на восемь лет. Ей без мужа тяжело с детворой, ему без жены плохо. Брак по обстоятельствам, по крайней нужде.

Отчима мы года два звали Федькой. Потом и мы повзрослели, и он стал посолидней, такое обращение уже было не к лицу, и мы говорили ему просто: «Эй!». И только лет через пять стали звать папашкой. Одела его мама в папину одежду, и отправился Федя в Николаевск-на-Амуре, куда вербовали людей на разные работы.

Из Луговского я бегала за четыре километра в школу. Девочек-ровесниц в выселе не было, я вынуждена была ходить в один класс с двумя мальчиками. Одного, высокенького, звали Иваном, другого — Ванькой. Иван, бывало, выйдет поутру, крикнет: «Мы уже пошли, догоняй!». Часов в доме не было, я наспех одевалась и бежала. Всю дорогу спешила, прибегаю — школа заперта, через часик и они являются, смеются надо мной. Идем обратно — они осиное гнездо расшевелят, сами успеют удрать, а осы на меня. Им, дурням, весело. Сестричка Оля, двумя годами моложе меня, во вторую смену ходила одна, возвращалась затемно. Я всегда выбегала встречать ее.

Школа в захудалом селе была такая же захудалая, ничем не примечательная. Среди голых стен было неуютно, холодно зимой, за партами сидели в верхней одежде, в валенках, на переменах жались к кирпичной печи, места всем не хватало, и сильные оттирали слабых. Училась я неплохо, но география мне никак не давалась. Учебников не было, надо было запомнить и пересказать то, о чем говорил учитель. Карту он принесет на урок, я не успею к ней присмотреться, как он ее уносит. Ничего понять не могу. Учителя звали Борис Михайлович, бился он со мной долго, наконец вышел из себя:

— Ты целый час домой идешь, вот и пой: север, юг, восток и запад…

Далее он в рифму произнес несколько неприличных слов. И что же — сразу все запомнила!

Когда наступили лютые морозы, мама сняла нам с Олей квартиру. За постой расплачивались сеном. В воскресенье мама собирала нам продукты: хлеб, картошку, замороженное молоко. Мы с Олей молоко и хлеб уписывали дня за два, а потом питались только картошкой. Жили у деда с бабой в избе. Дед был молчуном, относился к нам безразлично, а бабка, как яга, сверкала глазами, ждала, к чему бы придраться, за что прицепиться. Держали они двух коров, молоком кормили телят и поросят. Соблазн случился в декабре, был конец недели, мы с Олей на печи, нас уже мутило от голода. Мне страшно захотелось молока, а попросить я не посмела, знала, что бабка не даст. Выждала я, когда она выйдет, спрыгнула с печи, зачерпнула молока, а тут бабка с вытаращенными глазами. Меня обдало жаром, я с перепугу бросила кружку в бочку с водой. Хозяйка взорвалась:

— Воровка! Безотцовщина, чтоб моги тут больше не было!

Взяла она меня за шиворот и в одном платьице выкинула в

сенцы, следом вылетели Оля, наши пожитки. Оделись мы, обулись, повесили узелки через плечо, вышли за порог, как вслед швырнули чугунок, в котором я варила картошку. Подобрала я чугунок, а он накалился на морозе. Ночь темная, безлунная, мороз нас донимает, мы семеним, глотая слезы. Пришли домой, постучали. Мама и ахнула! А когда узнала, за что нас выгнали, то побила меня больно, нашлепала со злости и Олю, хотя та ни в чем не была виновата.

— Ходите пешком!

И мы ходили пешком.

Летом приехал из Николаевска отчим, гостинцы привез, вся семья стала собираться в дальнюю дорогу. Но прежде стали семейный совет держать: я уже закончила шесть классов, оставался седьмой, выпускной. Посчитали, что в городской школе я не потяну, семилетку надо заканчивать здесь, подтянуться в учебе, приобщиться к культуре. И меня привезли к дедушке с бабушкой.

Бабушка Мария Митрофановна и дедушка Михаил Илларионович меня любили, жалели. Так хорошо у них жилось! Но позже, приглядевшись, я поняла, что в их жизни имелась глубокая трещина. Дедушка дома бывал редко, потому что имел любовницу — учительницу. Гулять ей было не с кем, вот и уселась в председательские санки. Бабушка смотрела на это увлечение без особой ревности, все терпеливо сносила. Занималась она двумя ипкубато- рами, где выводилось сразу около трехсот цыплят. Я любила глядеть, как они, малюсенькие комочки, собирались под специальными лампами погреться. Кормили мы их поначалу вареными яйцами. Потешные цыплята клевали, копошились, начинали бегать, пищать.

Поселок Березовский, где дедушка председательствовал в местном колхозе, состоял из тридцати шести изб. Имелись правление да общественный амбар. Зимой я на всю неделю уходила на станцию Тяжны, где была двухэтажная школа. Близких подруг за одну зиму я там не приобрела, в субботу после уроков уходила домой. Поселковые парни и девки по вечерам собирались у кого- нибудь в доме, пели, плясали, пересказывали прочитанные книги, увиденные кинофильмы, но чаще просто дурачились. Летом толклись у колхозного амбара, плясали под балалайку или ходили по поселку и горланили частушки. Ватага парней запевала:

А в Березовском колхозе

Зарезали мерина.

Три педели мясо ели —

Поминали Ленина.

Девки им отвечали:

Я теперя не твоя,

Я теперя Санина!

Он водил меня в Совет

Слушать речи Сталина.

Закончила я семь классов, и меня стали собирать в дальнюю дорогу. Купили мне белые парусиновые тапочки, белое расклешенное платье в синий цветочек, дали подушку и домотканое рядно, бабушка подарила деревянный оранжевый чемодан, зашила вокруг талии платок с деньгами. Выглядела я лет на восемнадцать — а что? К росту в 164 сантиметра и средней упитанности я сделала завивку — и девица хоть куда! Я и боялась ехать, и стремилась. Хотелось увидеть дальние края, большие города, которые казались сказочными. И боязно было: ехать придется одной, кругом будут чужие люди. Я рвалась в свое незнакомое будущее. Потом, в старости, я часто буду вспоминать и речку, и лес, детские труды и забавы, дедушку и бабушку, их дом, где было так тепло, родного отца, на чыо могилу поставлю крест лишь через 21 год. А тогда было одно желание — скорее в дорогу!