II

Летом, на стыке июля и августа, 1951 года на лесотарном комбинате произошла очередная смена руководства. Директором назначен Шаргородский, главным инженером Субботин. 25 или 29 июля (даты в документах расходятся) в Мангидай прибыло 58 семей вербованных. Одновременно поселок покидали люди, у которых трудовой договор закончился. Они сидели на чемоданах и уже не работали, прибывшие сидели в школе и пока не работали, им велели чего-то или кого-то ждать. Уйма пустого времени позволяла одним выяснить у других главный вопрос: есть ли здесь тот длинный рубль, ради которого перлись за десять тысяч километров? Ответы удручали. Обиды, накопившиеся у отъезжающих, сводились к тому, что порядка нет, справедливости. Заработок зависит не столько от результатов труда, сколько от настроения начальника: что он «нарисует», то и получишь. А начальники пекутся о себе, любят закладывать за воротник. Директора, хоть старый, хоть новый, в постоянных разъездах. Мотаются куда-то и главный инженер, и главбух, и начальники цехов. Производство заброшено, до рабочего человека им никакого дела нет, потому что у них оклады, надбавки. Годовая зарплата директору начисляется в 62 тысячи, а рабочему предусмотрено всего 14 тысяч. На лесозаготовках или в бондарном цехе можно бы заработать больше, но душат простои. Слесаря получают по тысяче, а оклад кочегара всего 650 рублей. Так что жирок не нагуляешь, на хоромы не заработаешь.

Особый интерес к мангидайским порядкам проявил некто Черныш Яков Аникеевич, 50 лет от роду, мужик тертый, повидавший всякой жизни. Природа наградила его характером упрямым, натурой въедливой, настырной. Он живо сориентировался в обстановке и решил повернуть назад. Сначала Черныш потолкался по конторским кабинетам, где с ним никто не счел нужным разговаривать, а парторг Янин выставил за дверь, назвав нытиком и бузотером. Тогда, не приступая к работе, он поехал в Александ- ровск и 10 августа подал заявление в третий участок городского народного суда. Он просил, чтобы суд обязал Мангидайский ЛТК расторгнуть договор и оплатить ему обратный проезд, так как комбинатом не выполнены главные договорные условия: не предоставлена работа, на которую Черныш нанимался, и не выделено жилье. Суд в иске отказал. Черныш нанимался на морской сплав леса, которого в Мангидае не было и не могло быть. Что касается жилья, то больше половины всех вербованных его не имели, ютились в бараках. Удовлетвори иск Чернышу — завтра толпы придут осаждать суд.

Однако поездка рабочего в Александровский суд последствия имела. Чернышу на двоих с женой выделили комнату в 16 квадратных метров, что сочли за невиданную роскошь. Начальники тут же раззвонили но поселку, что объявился тип, который «качает права», ездит по судам, выбил себе жилье, а в это время семьи с детьми ютятся в барачных коридорах.

Потерпев поражение в лобовой атаке, Черныш совершает обходной маневр. Он стал, как выражались в те времена, сигнализировать в различные инстанции о производственных беспорядках и человеческих пороках руководителей. За короткий срок было отправлено восемь писем: в редакцию городской газеты «Красное знамя», в лесотарный трест, в обком союза работников рыбной промышленности, в горком и горисполком, городскому прокурору и депутату областного Совета, даже начальнику горот- дела МГБ. В письмах он сообщал: на Мангидайском лесотарном комбинате бесхозяйственность, злоупотребления, среди руководства процветает пьянство, а все покрывается семейственностью и круговой порукой.

Подобные сигналы поощрялись, письма трудящихся ласкали слух верхов: именно к ним обращался народ за помощью и защитой. Разбор жалоб и заявлений для функционеров становился профессией, одним из способов держать власть вышестоящей инстанции над нижестоящей. Особенно любили сигналы, в которых на первый план выступал общественный интерес. Черныш же требовал, просил, чтобы ему помогли расторгнуть договор, поэтому его жалобы были заведомо обречены. Руководители комбината вызов приняли и решили показать бузотеру кузькину мать.

Сначала его шпыняли по мелочам: фиксировали прогулы (те дни, когда он ездил в суд, в обком профсоюза), вскоре сняли с должности слесаря и перевели в кочегары, повесили на него чужую аварию и вычли из зарплаты 48 рублей. Потом ударили из тяжелого орудия — отдали за прогулы под суд. 22 ноября суд 3-го участка г. Александрова^, отказавший ранее Чернышу в иске к комбинату, теперь не отказал комбинату в иске к Чернышу. Ему припаяли «шесть двадцать пять», т. е. приговорили к шести месяцам принудительных работ с удержанием 25 % заработка в пользу государства. Комиссия под председательством члена президиума обкома союза работников рыбной промышленности Бакшецкого постращала: «Тов. Черныш является злостным прогульщиком. Он пытается за счет государства получить суммы на обратный проезд и за прогул в 59 дней… За клевету, шантаж и попытку сорвать с государства неположенные деньги тов. Черныш должен быть привлечен к уголовной ответственности».

22 ноября Черныш вырвал двойной лист из тетради в линейку и накатал, не заботясь ни о стиле, ни об орфографии, смешивая украинскую мову с русским языком, следующее письмо: «Секретарю Центрального Комитета ВКП(б)… Я, Черныш Яков Аникеевич, уроженец г. Пирятина Полтавской области, рабочий, беспартийный большевик, участник по борьбе во всех отношениях с безобразниками в пути.

Я завербован сроком на три года, прибыл 25 июня 1951 года, поселили нас в школе всех вместе, семейных и холостяков. К нам никто не заходил из администрации, бесед и собраний тоже не было. К кому в кабинет ни зайдешь — выгоняют, грубости со всех сторон. Ходим по заводу, толкаемся, работы нет.

Оказывается, работы полно, но бездельничают руководители. Только 7 августа прибыл юрисконсульт треста и управляющий, тогда был найден приказ о том, что приступить нам к работе 2 августа, но приказ отпечатан 6 августа. 8 августа вышли на работу, но с работой и расценками нас не ознакомили, работы дали не по договору. Тут полно безобразий: пьянка, директор тов. Шарго- родский всегда в отлучке, получает командировочные, помещается в гостиницах, гуляет в ресторанах».

Рассказав о своих обращениях к местным властям и суде над ним, Черныш описывал по пунктам злоупотребления:

«1. Жена директора по приказу числится слесарем, оклад 920 рублей, а работает в конторе, ничего не делает.

2. Жена начальника лесоучастка работает секретарем-маши- нисткой, а получает зарплату как рулевой кунгаса, которого нет.

3. Начальник отдела кадров по приказу — радист, оклад 1200 рублей.

4. Жена начальника отдела кадров — начальник пожарной охраны, ничего не делает.

5. Сестра жены директора — бухгалтер расчетного стола, по приказу — бухгалтер завода, которого нет совсем.

6. Муж бухгалтера — старший механик, слаб на деле.

7. Мастер завода 60 кубометров леса куда девал — неизвестно. Хорош мастер — всегда пьян.

8. Пригнали новую машину ГАЗ-51, которую разворовали.

9. Овес получали в Победино, 3,5 тонны распределили по ведомости, на 9 чувалов была бронь директора.

10. Сена заготовили мало, и то сгнило. Стадами голодных лошадей режут на мясо, на общее питание в лесу.

11. Общежитие холодное, необорудованное, в лесу, случается, и хлеба не бывает, люди голодают.

12. Заведующая магазином и ее муж, начальник снабжения, якобы машину пропили.

Если углубиться в дело, можно многое найти. Писал повсюду на Сахалине, но ответа нет. Обращаюсь к вам с просьбой: обратите внимание на вышеуказанные факты, поверьте действительному большевику. Пусть вызывают меня на собрание, доложу обо всем, что было. К сему Я. Черныш».

Удивительно, но факт: письмо дошло до Кремля, попало к Сталину! Его распоряжение, переданное в Сахалинский обком, гласило: «Проверить. Если факты подтвердятся, то в первую очередь наказать зажимщиков критики, потом остальных. О результатах доложить в Кремль и заявителю».

Так утверждает свидетель тех событий, поскольку на самом письме никаких резолюций не имеется.