I. Страницы богатой жизни

Благодарен судьбе за то, что свела меня с Алексеем Петровичем Татариновым! Он открыл многослойный пласт неизвестной мне жизни, проявив исключительную душевную щедрость.

Однажды мы встретились в музее трудовой славы Холмского рыбного порта, где Алексей Петрович состоял хранителем. Выйдя на пенсию, он целиком отдался новому делу: стал собирать экспонаты из истории холмских рыбаков, составлял альбомы из своих многочисленных фотографий, оформлял экспозиции.

Допускаю, что знаток фотоискусства найдет в трудах Татаринова несовершенство, но меня согревает святая их простота: вот запечатлен человек, его тело, его дело. А душа каждого из них раскрывается в рассказах Алексея Петровича. Повествование о своих товарищах по работе он начинает каким-нибудь житейским или производственным эпизодом.

С первых минут общения поразило искусство речи моего собеседника. Теперь, когда косноязычие, заикание и эканье государственных и ученых мужей стало приметой времени, я услышал великолепный русский язык — красочный, яркий, точный, даже изящный. Как тут было не вспомнить, что в дореволюционной России предмет, именуемый теперь литературой, преподавали как изящную словесность. В гимназиях ученики пробовали перья в стихах и прозе, издавали рукописные журналы. Однако Алексей Петрович вырос в глухой деревне. Участие в боях и походах Великой Отечественной войны, работа на плавбазах были замечательными университетами, но там речевой культуре первостепенного значения не придавали, фронтовая и рыбацкая лексика приобретала эмоциональную окраску особого свойства. Откуда же такое языковое богатство?

— От покойного родителя. Грамоты у него всего-то и было — три класса церковно-приходской школы. Но в нем горела неуемная страсть к книге, к знаниям. В творениях великих писателей искал он крестьянскую правду-истину, с помощью книг пытался выйти на новые пути жизнеустройства. Видимо, отец был по-своему одаренным человеком, поскольку самоучкой непринужденно впитывал в себя языковую культуру, умел выразить свои мысли не только грамотно, но и красочно. В тридцатых годах, когда развернулось колхозное строительство, в избу к нам приходило великое множество народу. Отец читал вслух, толковал прочитанное. Тогда книги читали по-особому, пристально, даже, пожалуй, придирчиво, каждого литературного героя просвечивали как реальное лицо, осуждая или восхваляя его. Читали Льва Толстого, Горького, Подъячева. Теперь не всякий выпускник вуза, полагающий себя культурным человеком, слышал имя Семена Павловича Подъячева. Это был писатель-мужик, днем он выполнял черную крестьянскую работу, а вечерами писал свои произведения у двадцатикопеечной керосиновой лампы.

Поражал он читателя в самое сердце, и не один мужик, вытирая шапкой слезу, восклицал: «Правильно пишет про нашу жизнь!». Распалялись души, кричали в споре прокуренные голоса. Но все стихали, когда начинал говорить отец. Его речь завораживала слушателей. Мне хотелось быть таким же оратором, как и отец. И я полюбил книгу, из нее черпал языковую культуру в течение всей жизни.

Со временем у Алексея Петровича появилась еще одна страсть — фотография. Много лет, пока позволяло здоровье, он не расставался с фотоаппаратом, снимая рыбацкие праздники и будни, стремясь запечатлеть производственные процессы и часы досуга. Снимков накопилось несчетное количество. Достанет Алексей Петрович любой из них — и засветится его лицо. Запечатлен кочегар, рыбообработчик или механик, или укладчица — для каждого находит он колоритные краски. Если кто-то из них потом спился или опустился, то сообщал он об этом в последнюю очередь, с великим сожалением.

Недавно сели мы смотреть серию снимков, и больной Алексей Петрович вспыхнул радостью.

— Давно это было, на «Менжинском». Обратите внимание на эту миловидную женщину. Знакомство наше состоялось при обстоятельствах в какой-то степени даже комических.