Второе возвращение Ивана Речкина

Во время войны мир был недосягаемой мечтой. Мечтали изголодавшиеся дети о хлебном изобилии, измученные женщины ждали, что вернутся мужья, братья — легче станет. Солдат с нетерпением ждал того дня, когда можно будет просто жить, то есть дышать не гарью дымящихся развалин, а чистым воздухом родного перелеска, спать на постели, а не в окопе, купаться в речке без боевого охранения; выйти, не опасаясь артналета, на луговину покосить всласть, сесть с соседями за праздничный стол и запеть во весь голос.

И вот война закончилась. В миллионах человеческих сердец долгожданная победа отозвалась восторженным трепетом. Знаменитый прозаик тех лет И. Эренбург ответил стихами:

Все сто столиц кричали вдалеке,

В ладоши хлопали и танцевали.

И только в тихом русском городке

Две женщины как мертвые молчали.

Что было не танцевать столицам, пышным городам, селениям, утопающим в зелени, млеющим под коричневыми черепичными крышами! Многие из них остались в целости и сохранности: кого фронт обошел стороной, кто откупился сотрудничеством с оккупантами, кого от разрушения спасли советские солдаты ценой своей крови и жизни. А на что было надеяться русской женщине, если за божницей лежали похоронки на мужа и двух сыновей? Что было делать вдове с оравой ребятишек, если у псе ничего не осталось, кроме старой землянки? Фашисты разорили свыше 70 тысяч наших сел и деревень, 1710 городов. Где было взять кружку молока, если в Германию угнали 17 миллионов коров?

Рядового Ивана Евстигнеевича Речкина только в сентябре уволили вчистую по состоянию здоровья и возрасту, вручили проездные документы, сухой паек на трое суток, продаттестат. Сердце радостно забилось: домой! А вокзалы переполнены военными — к кассам не пробиться. А вокруг масса калек, в пристанционных буфетах стучат костылями, машут пустыми рукавами, обнажают обрубки конечностей:

— Браток, дай допью! Угости папиросой! Искалечило еще на Воронежском фронте.

По вагонам водят слепых с изуродованными лицами, они поют хриплыми голосами, как в яростных атаках умирали их боевые товарищи, как выжили они сами не на радость, а на муки, снимают бескозырки или пилотки:

— Подайте, граждане, защитнику Родины!

До многих предприятий лучи победы совсем не достали, они работали по-прежнему в военном режиме. В декабре работник ЦК ВКП(б) докладывал из Тульской области, где располагались угольные предприятия: «Условия жизни исключительно тяжелые, особенно плохо живут мобилизованные рабочие. Они не имеют нательного белья, месяцами не получают мыла, спят на деревянных топчанах, за которые вынуждены платить 48 рублей ежемесячно. Питание в столовой очень плохое». Иван Евстигнеевич прибыл домой в октябре, достал из тощего вещмешка скромные гостинцы: банку американской тушенки, несколько кусков рафинада, буханку хлеба, хозяйственное мыло.

— Как жилось вам без матери?

За хозяйку в доме осталась двадцатилетняя Аня. Сергей и Семен пошли в колхоз работать, учиться в школе им больше не довелось. Работали на лошадях, а когда их не стало — на быках. Весной — пахота, боронование, летом — прополка, сенокос, зимой — лесозаготовки. Младшие ходили в лес за ягодой, собирали грибы, сушили их на зиму. Питались картошкой: пекли се в угольях, варили, стряпали драники. Ходила частушка:

Деревня Речки.

Посреди деревни пруд.

Деревенские девчонки

День и ночь картошку трут.

В хлебную выпечку добавляли измельченный липовый лист, перетертые головки клевера. От такой пищи постоянно урчало в животе и все время сосало под ложечкой — очень хотелось есть.

Исчезло все: соль, спички, мыло, керосин. Головы мыли щелоком — древесной золой, чтоб не донимали вши; вечерами жгли лучину, огонь добывали кресалом, называли его «катюшей». Соль воровали на станции Буренино, через которую шли платформы в Горький. Посылали детей — если поймают, то ребенка в тюрьму не посадят. Наберет пацан сколько может унести и чешет, обливаясь потом, домой около десяти километров. А что делать — жить-то надо!

Крепко выручала Речкиных домашняя пасека. Отец оставил на попечение Сергея восемь ульев и умение обращаться с пчелами. Самим меду доставалось — языком лизнуть, все приходилось продавать. Наберется туесок-другой, Сергей на поезд и — в Горький, где цены на рынке повыше. Билетов было не достать, так ехал на крыше вагона — дешево и сердито. На выручку покупал самое необходимое, чаще всего ситчику на рубахи да обувь.

В долгие зимние вечера молодежь собиралась на посиделки. Девчата вязали для фронтовиков шерстяные носки и рукавицы. Подростки научились подшивать валенки, ремонтировать кожаную обувь, плести лапти. А между делом шутили, смеялись, пересказывали прочитанные книги, разные фронтовые события. Вспыхивали тут озорные взгляды, не в одном сердце от тайной искры возгоралось пламя первой любви. Самые отчаянные всерьез подумывали засылать сватов. Их балалаечник предупреждал:

Рано женишься, товарищ,

Ты сваляешь дурака.

Я женился, взял без сисек

И теперь без молока.

Огляделся Иван Евстигнеевич — опустел колхоз, война выжала из него все соки. Полегли где-то Речкин Агафон, Речкин Василий, Речкин Липантий, Речкин Ераст, да Яблочкин Василий, да четверо Завьяловых — Михаил, Петр, Иван, Василий. Это только из родии. А всего по стране из 17 миллионов трудоспособных колхозников, числившихся в 1940 году, к концу сорок пятого осталось шесть с половиной миллионов. С теми, кто вернулся.

Экономика западных стран но «плану Маршалла» обильно подпитывалась американскими долларами, а Советский Союз мог полагаться только на собственные силы. И фронтовики совершили еще один подвиг — восстановили народное хозяйство, вывели его до высот гагаринского полета. Они стали работать, учась, учиться, работая, наверстывая в труде, в учебе, в любви все, что потеряли за годы войны. Сколько их, надорвав сердце, слишком рано ушло из жизни!

Восстановили бы раньше срока и «Парижскую коммуну» в Речках, но власть словно рехнулась — обложила такими налогами, каких не было даже во время войны. С коровенки, с кабанчика, с курицы, с улья, с яблони, посаженной еще в молодости, постановили брать такой налог, что выгоднее было живность пустить под нож, деревья вырубить, чем нести непомерно тяжелое бремя. Из колхозных закромов изымали даже семенной фонд.

Аня вышла замуж. Сергея послали на лесозаготовки. С малышами стало трудно. И тогда вдовец позвал к себе в дом вдову Анну Ивановну Одинцову, измученную одиночеством. Расписали их в сельсовете. И уж совместно решено было покинуть родимый край. Обмозговав слухи, что идет агитация насчет переселения, поехал Иван Евстигнеевич в райцентр и получил переселенческий билет № 7545 с печатью Горьковского облисполкома и датой от 30 августа 1947 года. Согласно договору, списали с семьи пять тысяч рублей долгу по налогам, выдали четыре тысячи пособия, а взамен переселенец обязался навечно переехать в Сахалинскую область. Продали Речкины дом, сдали в колхоз корову, получили документ, по которому на месте обещали выдать взамен другую, и всей семьей двинулись на край света.