II Братья

Мишу Петрухина в училище определил брат Алексей. Был он пятью годами старше — разница в том возрасте огромная. Миша любил брата беззаветной мальчишеской любовью за то, что он был рослый и сильный, мог защитить от обидчика, был наставником в житейских делах, родным и дорогим человеком, излучавшим тепло и радость. Алексей за время войны хлебнул житухи: работал в колхозе, пас скот, строил семейную землянку, когда вся деревня бежала в лес, спасаясь от жестоких боев. Из этой землянки они и уехали на Сахалин, куда завербовался отец, комиссованный из армии больным человеком. Поселились Петрухины в Поронайске, Алексей с отцом пошли на работу, Миша — в школу.

В сорок седьмом в области был объявлен первый набор в школу ФЗО и ремесленные училища. Набор проходил в добровольно-принудительном порядке. Вызывали повесткой, втолковывали: надо учиться. Тогда еще жили духом военного времени и не знали слов «не хочу!». Надо — значит, надо. Отправился Алексей в обносках, а на побывку приехал в форме.

Черная рубаха сияет белой каймой чистого подворотничка, брюки выглажены, шинель подпоясана ремнем с крупными буквами «РУ», фуражка с эмблемой трудовых резервов надета по- военному. Прошелся он по улице — вся поронайская шантрапа ахнула!

Братовы рассказы пленили Мишино воображение. Ему страстно захотелось в училище. К такому решению побуждали большие нелады в школе. Успеваемость по всем предметам была высокой, а вот русский язык стал камнем преткновения. Учительница испещряла его тетрадку красными чернилами и с удовольствием ставила кол. Правила она объясняла шиворот-навыворот: говорим так, пишем этак. Ничего невозможно было понять.

Алексей нашел выход:

— Айда в училище. Там глупостями башку не забивают, а обучают специальности.

Летами Миша до приемного возраста не дотягивал, но брат дал директору поручительство. Алексея уважали за смекалку и трудолюбие. Учился он по спецпредметам хорошо, практику схватывал на лету, ни в какие подлые делишки не встревал.

Училище Мише пришлось по душе. Утренняя зарядка, построение на осмотр, вечерняя проверка с докладами дежурных, строевая песня — все было похоже на военную игру.

Особую гордость вызвало участие в параде 7 Ноября.

Как прошли мимо трибун со своим оркестром да как грянули «ура!» — весь город рукоплескал.

Сориентировался парнишка и в житейской обстановке, понял, что все время братовым авторитетом жить не будешь, надо приобретать и свой. А простор был тут широк. Один лучше всех пел — уважали за пение; другой быстрее всех бегал — уважали за бег; третий ловчее всех играл в футбол, четвертый был лучшим рассказчиком сказок и прочитанных книг, пятый в совершенстве выполнял чертежи. Миша с головой окунулся в разнообразную жизнь училища, успевая играть в футбол и лапту, чертить, читать интересные книжки, изучать металловедение и слесарное дело, оборудование бумажного производства. Он вслед за преподавателем гордился, что осваивает самое сложное производство на Сахалине, поэтому учился охотно и старательно. И к нему шли, чтобы помог решить задачу, разобраться в чертежах, найти ответ на трудный вопрос. А еще Мишу уважали за то, что был просто хорошим парнишкой, компанейским и добрым, без зазнайства и хвастовства.

В тот зимний вечер у них в комнате получился маленький праздник. После отбоя закрылись они на крючок, а чтоб ловкачи не смогли крючок откинуть ножиком через щель, закрепили его двумя палочками.

Женька Мамкин, вернувшийся из дому, развязал свою холщовую котомку, а в котомке лежали хлеб и сало. У пацанов потекли слюнки.

Не сказать, что ремесленников плохо кормили. На завтрак давали кашу из гаоляна, пшенку или перловку, тридцать граммов масла; и обед был плотным, и ужин вовремя, по калорийности выходило, может, и неплохо, а по потребностям организма — неважно. Им всегда хотелось есть, особенно радовало душу что- нибудь домашнее, вкусненькое. Сами себя они поддразнивали: «Ремесло, ремесло, лопать хочешь?» — «Ого-го!». А тут сало!

По законам братства все привозимые яства подлежали разделу на равные части, и хозяину доставалось то же, что и остальным.

Разрезал Женька сало под бдительным взглядом десяти пар глаз, да так оно пошло с черным хлебом, что описать это удовольствие невозможно. Жует пацан, смакует, проглатывает в желудок, а результат отражается на роже: рот расплывается до ушей, глаза покрываются маслянистым блеском, наступает полусонное блаженство.

В училище поднимали по-военному — в шесть, поэтому ребята не высыпались. Отбой давали в десять, но кто ложился в это время?

Миша стал укладываться: поставил валенки на батарею, расправил брюки и положил их под матрац, чтобы прогладились. Лег к стене и уже стал засыпать — толкает его Женька, сует еще кусочек сальца. Это был знак особого расположения. Сальце само растаяло во рту, а шкурку он долго, наслаждаясь, жевал.

Накинули ребята поверх одеяла свои шинелишки, прижались по-братски друг к другу и уснули счастливым сном.