I

В длинной цепи педагогического стажа Антонины Семеновны Тюриной было одно особенное десятилетие. Началось оно 1 сентября 1963 года торжественной линейкой во дворе Яблочной средней школы, где самыми трогательными были се первоклассники. А закончилось воскресным вечером в июне 1973 года, когда прощались со школой юноши и девушки, у которых она оставалась классным руководителем, хотя к этому времени уже была перегружена сложными обязанностями завуча.

Те десять лет по плотности могли бы соперничать со сверхтвердыми сплавами. Они вместили учебу на заочном отделении филологического факультета, защиту диплома, обретение опыта в новом качестве учителя русского языка и литературы, десять тысяч уроков, горы тетрадей с домашними работами, диктантами, изложениями, сочинениями с грамматическими и стилистическими ошибками; классные часы, вечера, экскурсии, походы. Естественным составом в этом сплаве была семья, собственные дети, требовавшие ее рук и души. Как ее на все хватало!

Учитель не оставляет после себя материальных ценностей, его труд растворяется лишь в одном поколении, в тех учениках, которых он учил.

У Антонины Семеновны сохранился альбом, составленный в виде летописи. Туда учащимися заносились мимолетные впечатления, откровения, которыми переполнена юность, острые наблюдения, сомнения, подводились итоги, свидетельствовавшие о становлении характеров. Впечатлительные девушки писали лирические строки, юноши с самоиронией бичевали свои прошлые ошибки. Учительница вклеивала фотографии за каждый год, по разным случаям: вот они маленькие, вот подросли, тут уже подростки. Все интереснее, ярче, сложнее. Все радостнее от них, все больней ранят их отдельные проступки. Есть в том удивительном дневнике записи, сделанные через пять, через десять лет после выпуска. Все бережно хранит первая учительница, единственный классный руководитель за всю их школьную жизнь: поздравительные открытки, приглашения на свадьбу, семейные фотографии, трогательные письма зрелых людей, присланные из Находки, Охи, Пскова, Томска, Евпатории. Вот строки одного из них: «Наш поселок я всегда считаю самым родным, в нем началась моя жизнь и прошли самые счастливые годы. При воспоминании о нем всегда радостно бьется сердце. Я вместе со всеми говорю: «Большое спасибо Вам, дорогая Антонина Семеновна…».

Хулители прежней жизни с воровской торопливостью кинулись мазать грязью нашу историю, плевать в тарелку, из которой были вскормлены. Представляя с циничным злорадством советского человека «совком», полупьяным кретином, они принялись улюлюкать в его адрес, показывать пальцем, в том числе и на учителя. Общество и прежде не очень вникало в жизнь школы. Начальство снисходительно похлопывало учителя по плечу в торжественные дни, а по будням секло. Теперь школу, захлестнутую петлей безденежья и разрухи, и вовсе затолкали на задворки, подальше от глаз, чтоб не видно было обшарпанных школьных фасадов и не слышно, как скулит голодный учитель.

Между тем учительница Антонина Тюрина принадлежит к тому поколению, которое держало свой жизненный ориентир на интересы народа. Она искренне верила, что жизнь всех людей можно и нужно сделать счастливее, и личное благополучие ставила в зависимость от счастья всеобщего.

Учительское звание для нее не было мундиром, который надевают лишь на службу, а после вешают на гвоздик в прихожей. Оно требовало предельной честности: приучая детей, чтоб жили без лукавства, самой жить совестливо; приобщая к трудолюбию, неустанно трудиться самой; побуждая к познанию, самой учиться всю жизнь.

Лишь на празднике первого звонка все дети ангелоподобны. В будни обнаруживается, что они разные: есть неряхи и чистюли, избалованные и затурканные, хитрецы и простофили, эгоисты и добряки, есть хвастуны, драчуны, плаксы, ябеды, а чаще всего в одном и том же ребенке уживается доброе и злое. Учителю предстоит подвести их под общий знаменатель коллективных интересов, у забитого ребенка пробудить чувство собственного достоинства, в нахале — чувство стыда за дурной поступок, неряху приучить к чистоплотности, непоседу — к терпению…

Те десять лет растянулись в длинную череду будней, наполненных напряженным трудом учительницы и учащихся. Она устремлялась к душе ученика, чтобы он не просто заучивал стих Пушкина, а чтобы стих этот переплавлялся в нем, становясь инструментом самовоспитания, частью его духовной сущности. Чтобы юный человек, желая на себя примерить высокие чувства, искал и находил пути осуществления благородных порывов.

Ей рассказали, как одна ученица из того выпуска сдавала в столичный вуз вступительные экзамены. Кто-то из членов приемной комиссии съехидничал:

— У вас на Сахалине даже Толстого читают?

Абитуриентка живо отпарировала:

— За весь Сахалин сказать не могу, а в Яблочной школе Толстого не только читают, но и почитают, глубоко знают его творчество, равно как и Достоевского, Чехова, Пушкина и Лермонтова. Там преподает литературу Антонина Семеновна Тюрина, у которой не худо бы поучиться другим!

Жизнь своих детей она не ограничивала одними уроками, а ставила с ними сказки, пела песни, устраивала вечера, ходила в походы — за окрестности поселка, потом района, в разные уголки Сахалина и Курильских островов. В этом бурном потоке школьной жизни шлифовался человек.

Ей многое удавалось потому, что она сама каждодневно являла детям пример трудолюбия, самоотдачи, порядочности. Роль порядочного человека нельзя сыграть. Можно только быть им.

«У Вас никогда не было середины, — говорит одна из дневниковых записей. — Равнодушной мы Вас никогда не видели. Все на полную меру: и гнев, и радость, и слезы, и смех, и урок, и песня. Ничто тогда даром не пропало».

В ту пору ей особенно запало в душу убеждение Льва Толстого: «Лишь любовью к детям и истинным общением с детской душой можно создать счастливое человечество».

Не вина учительницы, что ее просветительская деятельность и душевная доброта не побороли в жизни зла. Учительское мнение игнорировали и прежде. Тем правителям показатели по выплавке чугуна и стали, по добыче угля и изготовлению оружия да блеск нагрудных побрякушек затмили детей. Не внемлют учителю и нынешние, помешавшиеся на воровстве, коррупции и военных разборках. Антонине Семеновне остается лишь верить, что ее ученики не изменят своим человеческим качествам, обретенным на ее уроках.

С того выпуска прошло более двадцати лет. Антонина Семеновна стала директором школы, подготовила смену в лице бывшей своей ученицы, сдала ей дела. Ко времени нашей переписки она делала скромную работу — вела занятия с самыми слабыми учениками. У других на такое дело не хватает терпения.

Из нескольких писем, которые я объединил в одно, станет ясно, что предопределило ее учительскую судьбу.