V. Отчий дом

Край тот давно заброшен, почти сорок лет там нет ни одной живой души, но при воспоминании о Широкой Пади миловидное лицо Лидии Ивановны Клочковой светлеет и не гаснет даже тогда, когда по щеке бежит невольная слеза. Она тоже работает в архиве и, узнав про мой интерес, пришла сказать свое слово.

Чтобы не мешать сослуживцам, мы уходим в зал заседаний, где прохладно и мрачновато, несмотря на обилие окон.

— Не понимаю, зачем современные богачи строят многоэтажные особняки, дворцы с несчетным числом комнат? Неужели в хоромах человек становится лучше? Помните пушкинскую Татьяну Ларину? Больше всего меня трогают ее слова в последней главе «Евгения Онегина»:

Сейчас отдать я рада

Всю эту ветошь маскарада,

Весь этот блеск, и шум, а чад

За полку книг, за дикий сад,

За наше бедное жилище,

За те места, где в первый раз,

Онегин, видела я вас,

Да за смиренное кладбище,

Где нынче крест и тень ветвей

Над бедной нянею моей.

Лидия Ивановна в смущении шепчет стихи, заученные когда-то для школьного урока. Оказалось, для нее они имеют сокровенный смысл.

— Мою маму звали Татьяной, в девичестве она носила фамилию… Ларина! Татьяна Ларина из Рязанской области. Во время войны мама схоронила в Широкой Пади двух малолетних сыновей. Скосила моих братиков эпидемия дизентерии, а если точнее, бедность и отсутствие догляда. Мама по шестнадцать часов работала в столовой, за ночь вымешивала мешок муки на лапшу, чтобы утром накормить рыбаков. Домой забегала на час, успевая сготовить скудное варево. Памятью о тех годах остались две могилки да медаль «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.», врученная маме б марта 1947 года председателем Широкопадского райисполкома Василием Михайловичем Поживиным.

И все же самые счастливые годы пашей семьи прошли в Широкой Пади, в нашем семейном доме, по которому я тоскую до сих пор. Отец мой, Иван Григорьевич Холии, начал строиться еще в 1937 году, как только высадился с группой вербованных на сахалинский берег. Он осушил болотистое место недалеко от сопки, и получился широкий двор, где вместилось все: и дом, и сарай, и погреб, и палисадник, и качели для нас. Дом сначала был небольшой, но по мере того, как росла наша семья, отец делал все новые и новые пристройки. Ко времени моего отрочества в нем было просторно, я имела отдельную комнату. Папиными мастеровыми руками была изготовлена вся домашняя мебель: столы, табуретки, лавки, этажерки для учебников, одежные шкафы, книжные полки. Отец покупал много книг, питая особую страсть к историческим сочинениям, в часы досуга увлеченно читал, размышлял — размышлял по-солдатски, по-рабочему, все доискивался до жизненной сути, доказывал, что жизнь наша пошла бы по другому руслу, если бы не мешали люди с корыстными устремлениями. Он глубоко почитал Иосифа Виссарионовича Сталина, в доме висел портрет вождя во весь рост в форме генералиссимуса. В семье не принято было говорить о нем в духе постановления ЦК о культе личности.

Читал отец долгими зимними вечерами, а с ранней весны до поздней осени работал на производстве и дома. Выходных у него не было, так как домашнее хозяйство требовало повседневных забот. Мы помогали родителям в меру своих сил. Какой радостью для нас был сенокос! Отец косил, а мы с сестрой ходили ворошить и грести сено. Отец обвязывал нас веревкой в талии, а второй конец прикреплял морским узлом к дереву. Сенокос наш находился на просторном плато, которое круто обрывалось у морского берега, и предосторожность была не лишней: оступись кто из нас, разбился бы о камни. Из сухого сена мы делали вязанки, отец их сбрасывал вниз и уж там ставил стог. Еще мы пололи и окучивали картошку, а осенью копали ее и убирали в погреб. Кажется, обычное дело, но мне оно радостно до сих пор. Радостно от ясной осени, от дружной семейной работы, от хорошего урожая. Жили мы не в роскоши, но сыто: в погребе стояли кадушки с огурцами, квашеной капустой, груздями, соленой рыбой. К столу всегда были свежее яйцо, молоко, творог, сметанка. И нам хватало, и продавали, чтоб живая копейка водилась в доме. А к зиме отец, бывало, и поросенка заколет.

Я родилась после войны, выросла на воле. В широкопадской тесноте были свои просторы — море, горы, тропы в сопках. Летом ватагами ходили мы в лес за грибами, за ягодами; истомившись, пили холодную воду из горного ключа. За кедровыми шишками приходилось переваливать через два-три хребта. Однажды там потерялись сестра с подругой, не пришли к ночи домой. С утра весь поселок был поднят на поиски. Нашли их, заблудившихся, перетрусивших, с мешочками, полными кедровых шишек. Попало им на орехи.

В конце июля — начале августа, когда день поворачивал на зиму, а лето на жару, когда небо отдалялось от земли, уходя в бесконечность, на побережье высыпала вся детвора, становилось шумно, как на птичьем базаре. На горячем песке мы жарились до черноты, потом неслись наперегонки в воду, взметая мириады золотистых брызг. Не было в поселке пацана, который не чувствовал бы себя как рыба в воде, не умел нырять и кувыркаться разными способами, не было девчонки, которая не умела бы плавать. После работы приходили на пляж юноши и девушки, тянулись взрослые, и тогда мы орали и шалили с новой неистовостью, потому что всем хотелось отличиться.

А какие там были роскошные вечера! Интересно было смотреть, как багровое солнце спускается к морю, окрашивая волны в вишневый цвет; ловить момент, когда оно ныряет, и тогда море сразу становится темным, долина покрывается легкой дымкой, и наступает чуткая тишина. Мы затихали в кустах, где прятались, чтобы посмотреть, кто с кем идет на танцы. От танцплощадки доносились звуки музыки, говор, смех. Домой никак не хотелось уходить, стоишь и ждешь: должно случиться что-то хорошее, волшебное. И вот далеко за сопками, как бы освещая их изнутри, загоралось вечернее зарево, оно ширилось, охватывая полнеба, наконец над хребтом всходила луна, и все попадало под ее колдовство.

На дворе страшно было только поздней осенью, когда свирепствовал шторм, черное море сливалось с мутным небом, все тонуло в холодной дождевой мгле. Тогда уютный дом становился особенно теплым и желанным. Уже к концу ноября зима полностью утверждала свою власть, засыпала снегом леса, долину, поселок. Наступала пора саночных забав. Недалеко от дома пролегала крутая дорога с поворотами, куда собиралась вся округа. Мы составляли «поезд», цепляясь друг за друга, и неслись с визгом, воем, хохотом до самой конюшни. Если передний плохо выруливал и заваливался, тогда весь «эшелон» летел под откос — где чьи ноги, головы, санки, шапки, валенки! Внизу у конюшни стояли розвальни. Вот вся орда впрягалась и волокла их на самую верхотуру. Насядем туда всей тучей: «Трогай!». Сани заскрипят нехотя, потом понесутся так, что дух замирает. Вот уж где куча мала, если кувырнемся! Не один домой с синяком приходил.

Как-то пришла к нам в дом учительница русского языка и литературы, посмотрела, как мы готовим уроки, как живем, поговорила с мамой да и спросила: «А нельзя ли к вам на квартиру?». Мама смутилась: «Квартирантов никогда не приходилось держать. Удобно ли вам будет? Люди мы простые, отец иногда шумнет маленько». И вправду, отец иногда, выпив с усталости или с морозу, мог повысить голос просто так, без причины, наверное, чтобы мы не забывали, кто в доме хозяин. Никто его не боялся, но никто ему и не перечил. «Вот то мне и нравится, — ответила учительница, — что все у вас просто. А с Иваном Григорьевичем мы славно поладим».

И вот поселилась у нас Алевтина Петровна, коренная москвичка, выпускница Московского педагогического института имени Ленина, обладательница красного диплома. Думаете, в широкопадскую глушь посылали захудалых троечников, полных неудачников? Ничего подобного! Наши судьбы вручали лучшим выпускникам ленинградских и московских вузов, чтобы дети рыбаков, лесорубов, колхозников, обитатели медвежьих углов получали образование не хуже столичного.

Надо ли говорить, что Алевтина Петровна стала нашим кумиром! Мы вставали вместе с ней и бежали на плато, где делали зарядку, после занятий посещали кружки, которые она вела, — гимнастический и танцевальный.

Мы любили ее предмет, учась яркости и стройности речи, перенимали манеру поведения, непроизвольно подражая походке, жестам, улыбке, впитывали ее обаяние и культуру. Мы полюбили Москву, потому что Алевтина Петровна неподражаемо рассказывала о столице, мечтали побывать там. Учительница нам платила взаимностью, ходила с нами в лес, в горы, влюбилась в нашу Широкую Падь, стала жить с нами полнокровной интересной жизнью. Наш танцевальный кружок дебютировал на Октябрьские праздники. Концерт получился великолепный, в одном танце я солировала, на мне было платье, сшитое по выкройке Алевтины Петровны. Мы сами выросли в собственных глазах и зрителям доставили немало радости. И с отцом она поладила, и с мамой сдружилась, стала в нашей семье родным человеком. Года через полтора вышла она замуж за учителя физкультуры и стала жить отдельно. Мама часто снаряжала меня с молоком, творогом или сметаной: «Снеси Алевтине Петровне». Позже, вернувшись в Москву, она долго писала нам письма, присылала к праздникам столичные лакомства. Писали и ее родители, благодарили за то, что мы приютили их дочь. У нас в семье говорили: «Наша Алевтина Петровна!».

Нет, не была Широкая Падь дырой: здесь проходили районные смотры художественной самодеятельности, устраивались по примеру столицы фестивали и слеты, спартакиады, расцвечивались флагами пионерские лагеря. Мне очень нравился лагерь возле Пильво, но здесь однажды случилась со мной беда — я заболела. Доставили меня в Широкую Падь на катере, врачи определили — аппендицит. Требовалась срочная операция, а хирург в отпуске на материке. Отец с дежурным врачом кинулись в райисполком, в райком. Уж не знаю, кто там распорядился, но часа через два прибыл вертолет и увез меня в Александровск. Больно, страшно мне, а все же превозмогла себя, прильнула к иллюминатору. Так ярко сверху видно было и берег наш, и песчаное дно, подводные скалы, водоросли. А сколько оттенков оказалось у морской воды!

Привезли меня на операцию вовремя. Врачи сказали: через несколько часов было бы поздно. Родных в Александровске не было, но в больнице я не ощутила одиночества. Все ко мне отнеслись сердечно, вылечили — проводили на пристань. В то время между Александровском и Пильво курсировал пассажирский катер «Алябьев». Заходил он в каждый населенный пункт района, к его прибытию на берег, как на праздник, высыпали все жители: «Алябушек» приехал!». Тут и новости, тут и встречи!

Добрались мы до Широкой Пади, но «Алябьев» к пристани подойти не мог из-за большой волны. Подали плашкоут; отец меня подхватил на руки. Дома мама ждала, не знала, куда посадить, чем угостить. Как ни хорошо было дома, но пришла и моя пора. Видно было, что производство сворачивают, все уже знали, что районного центра не будет. Подались мы с подружкой куда поближе — в Александровское педучилище. Училась хорошо, жили интересной жизнью, но домой так тянуло, что и высказать нельзя. Дождались мы зимних каникул, взяли билеты на самолетик и прилетели в Пильво. Там можно было заночевать, двадцать пять километров до Широкой Пади — не ближний свет, но мы решили — домой! Домой! Домой! Пришли измученные, часов в десять вечера, стучусь я в окно. «Кто там?» — спрашивает мама. У меня и сердце дрогнуло. Что значит мамин голос! Увидала она меня и заплакала. А дома пахнет родным теплом! Заповедный наш дом! В нем без нравоучений утверждалась родительская мораль, без понуканий приучали к трудолюбию.

И вот из этого дома мы ушли. Все там осталось: книжные полки с множеством книг, одежные шкафы, этажерки со старыми учебниками, мамины загашнички, где хранились семена и травы, плоды шиповника, лекарства, весь дом с его уютом и следами прожитой жизни, с метками на дверных косяках, как я росла. Опустел сарай, корову сдали. Многое мама вытерпела в войну, а такого разорения не перенесла. Переехали родители поближе к старшей сестре в Долинский район, там маму и похоронили. Отец вернулся на родину — в Рязанскую область, где он в молодости повстречал Татьяну Ларину.

Больше в Широкой Пади я никогда не была. Но всех, кому удавалось туда ненароком добраться, я всегда спрашивала: «Как там наш дом? Стоит ли? Знак на нем: улица Кирова, 3».