Анатолий Аврутин[39] То ли Родина, то ли печаль…

И опять на песке блики белого-белого света,

И опять золотая небесно-невинная даль.

И светает в груди… И душа по-над бренным воздета,

И парит над тобой то ли Родина, то ли печаль…

В мир открыты глаза, как у предка — распахнуты вежды,

И под горлом клокочет: «Высокому не прекословь!»,

Сможешь — спрячь в кулачок тот

живительный лучик надежды,

Чтоб мерцала внутри то ли Родина, то ли любовь.

И придут времена, когда слово в окно застучится,

И перо заскрипит, за собою строку торопя.

Что-то ухнет вдали… Но с тобой ничего не случится,

Хоть и целился враг то ли в Родину, то ли в тебя.

И приблизишься ты, хоть на шаг, но к заветному слову,

Что в дряхлеющем мире одно только и не старо.

Испугается ворог… Уйдёт подобру-поздорову…

Если будет здоровье… И всё-таки будет добро…

И тогда осенит, что последняя песня — не спета,

Что перо — это тоже звенящая, острая сталь,

Что опять на песке — блики белого-белого света,

И парит над тобой то ли Родина, то ли печаль

День отгорит. Сомнение пройдёт.

Иным аршином жизнь тебя измерит.

Вновь кто-то — исповедуясь — солжёт,

И кровной клятве кто-то не поверит.

Иной простор… Иные времена…

Надушённых платков теперь не дарят.

Здесь каждый знал, что отчая страна

В лицо — солжёт, но в спину — не ударит.

А что же ныне? Как ни повернись,

А всё равно удар получишь в спину.

Жизнь Родины?.. Где Родина, где жизнь? —

Понять хотя бы в смертную годину.

И ту годину нет, не торопя,

Себе б сказать, хоть свет давно не светел:

«Пусть Родина ударила тебя,

Но ты ударом в спину не ответил…»

Холодно… Сумрачно… Выглянешь,

а за окном — непогодина.

Свищет сквозь ветви смолёные

ветер… Черно от ворон.

Души, как псы одичалые.

Холодно… Сумрачно… Родина…

В свете четыре сторонушки —

ты-то в какой из сторон?

И ожидая Пришествия,

и не страшась Вознесения,

Помню, звенят в поднебесии

от просветленья ключи.

Вечер. Осенние сумерки.

И настроенье осеннее.

Не докричаться до истины,

так что кричи — не кричи…

То узелочек завяжется,

то узелочек развяжется…

Что с тобой, тихая Родина,

место невзгод и потерь?

То, что понять не дано тебе —

Всё непонятнее кажется,

Всё отдалённо-далёкое —

вовсе далёко теперь.

Вовсе замолкли в отчаянье

все петухи предрассветные.

Где соловьи? — А повывелись…

Летом — жарища и смрад.

Ночи твои одинокие,

Утра твои беспросветные,

Ворог попал в тебя, родина,

хоть и стрелял наугад.

Скрипнет журавль колодезный —

и цепенеет от ужаса.

Горек туман над лощиною,

лодка гниёт на мели.

Каждый — в своём одиночестве.

Листья осенние кружатся,

И разлетаются в стороны,

не долетев до земли.

Памяти друзей-писателей

Как летят времена! —

Был недавно ещё густобровым.

Жизнь — недолгая штука,

Где третья кончается треть…

Заскочу к Маруку,

Перекинусь словцом с Письменковым,

После с Мишей Стрельцовым

Пойдём на «чугунку» смотреть.

Нынче осень уже,

И в садах — одиноко и голо.

Больше веришь приметам

И меньше — всесильной молве.

Вот и Грушевский сквер…

Подойдёт Федюкович Микола,

Вспомнит — с Колей Рубцовым

Когда-то учились в Москве.

Мы начнём с ним листать

О судьбе бесконечную книгу,

Где обиды обидами,

Ну а судьбою — судьба.

Так что хочешь — не хочешь,

И Тараса вспомнишь, и Крыгу…

Там и Сыс не буянит,

Печаль вытирая со лба.

Там — звенящее слово

И дерзкие-дерзкие мысли.

Скоро — первая книга,

Наверно, пойдёт нарасхват…

Там опять по проспекту

Бредёт очарованный Кислик

И звонит Кулешову,

Торопко зайдя в автомат.

А с проспекта свернёшь —

Вот обшарпанный дом серостенный,

Где Есенин с портрета

Запретные шепчет слова,

Где читает стихи только тем, кому верит

Блаженный…

Только тем, кому верит…

И кругом идёт голова.

Что Блаженный? — И он

Перед силой природы бессилен.

Посижу — и домой,

Вдруг под вечер, без всяких причин,

Позвонит из Москвы мне, как водится,

Игорь Блудилин,

А к полуночи ближе, из Питера,

Лёва Куклин…

Неужели ушло

Это время слепцов и поэтов? —

Было время такое,

Когда понимали без слов.

Вам Володя Жиженко

Под «Вермут» расскажет об этом…

И Гречаников Толя…

И хмурый Степан Гаврусёв…

Не толкались друзья мои —

Истово, злобно, без толку.

И ушли, не простившись —

Негромкие слуги пера.

Вот их книги в рядок,

Всё трудней умещаясь на полку.

Там и мест не осталось,

И новую вешать пора…

Пусть скачет жених — не доскачет!

Чеченская пуля верна.

Александр Блок, 1910 г.

Четвёртый час… Едва чадит жасмин.

Бессонница… Рассвета поволока.

И чудится, что в мире ты один,

Кто этакой порой читает Блока.

Причём тут Блок? Талантливый пиит,

Скончался молодым… В своей постели.

Тем лучше — как Есенин, не убит,

Как Мандельштам, в ГУЛАГе не расстрелян.

У нас проблемы новые, свои,

И с блоковскими сходятся едва ли —

Кто пробовал то «золото аи»,

Кто незнакомкам розы шлёт в бокале?

Но это Блок!.. Прозрение не лжёт,

Какие бы ветра вокруг ни дули.

Прошло столетье… Вновь десятый год…

Не доскакал жених… Чечня… И пуля…

В «пятой графе»,

где о национальности

Воют анкеты

с наркомовских лет,

Я б начертал, презирая банальности,

Гневно-торжественно:

«Русский поэт».

И осторожно,

чернилами синими,

В карточке,

где обтрепались края:

«Русский поэт… Вывод сделал консилиум…» —

Вместо диагноза

вывел бы я.

А упаду

в одинокой дубравушке,

Бледным лицом да на заячий след,

«Русский поэт», —

пусть напишут на камушке,

Просто, без имени:

«Русский поэт»…