Джон УИКЕМ (БАРБАДОС) У ПРЕДЕЛА

Джон УИКЕМ (БАРБАДОС)

У ПРЕДЕЛА

Они редко обменивались словами. Отчасти потому, что знали мало слов, которые могли бы выразить их мысли; отчасти потому, что произносим мы обычно не то, что хотели бы высказать; главным же образом из-за того, что и без слов все было ясно.

— Три года мы женаты, — сказал он. — В каком-то смысле это немалый срок.

— В каком-то смысле... — согласилась она, отвечая сразу и на сказанное, и на то, что стояло за ним.

Глаз она не подняла. Все ее внимание было сосредоточено на кормлении ребенка...

Она не знала, что муж наблюдает за ней, а может быть, и знала, да не обращала внимания: когда наступало время кормления, ей ни до кого не было дела. А он все смотрел и смотрел на них, не в силах оторваться. Его завораживала нежность, которой светились ее глаза во время кормления. До чего же они были сейчас непохожи на те огневые и дерзкие, которые он знал когда-то, да и все ее лицо стало совсем другим. Из-за этого непривычного выражения нежности, которое появилось у нее после рождения ребенка, она казалась незнакомой. Мать и ребенка связывало чувство, которое они никогда не смогут разделить с ним. Он принимал это с тупой покорностью — ничего другого ему не оставалось.

— А с другой стороны, — сказал он, — три года — это не так уж много.

— Да, с другой стороны, — снова согласилась она, — три года — совсем небольшой срок.

Она знала, что он хочет сказать.

Вынув сосок из ротика ребенка, она обтерла ему губы и сразу будто вернулась из того, чужого мира. Прислонив ребенка к плечу, погладила ему спинку.

— Ну вот и умник.

Он оторвал взгляд от пола и увидел, что она смотрит на него. Она тотчас отвела глаза, и он понял, что это значит. Муж и жена часто могут обойтись без слов. Она заговорила, так и не повернув к нему головы:

— Я нашла сегодня у тебя в кармане старую пачку с двумя сигаретами.

— Это хорошо, — отозвался он. — Можно будет покурить...

На полу, во всех четырех углах комнаты, и под столом, стоявшим посредине, валялись книги, десятки, сотни книг. Маленький книжный шкафчик был набит до отказа, книгами был завален еще один стол...

— Как только мы получим деньги, — сказал он, — мы купим большой книжный шкаф.

— Да, — ответила она, — как только мы получим деньги. — Но она сказала это без тени улыбки, и он понял, что она у самого предела.

В лучшие времена она, бывало, смеялась, когда он говорил: «Вот получим деньги...» Эти слова стали семейной шуткой. Правда, не очень веселой — шутки ведь часто печальны, но, если мужчине и женщине хорошо друг с другом, они нередко смеются и над печальным.

Они многое собирались купить, получив деньги. Диван для веранды, комплект Британской энциклопедии, Полное собрание сочинений Шекспира, курс французской устной речи для вечерних школ... Однако с этими покупками можно было и не спешить. Жизнь шла своим чередом без дивана, и книжного шкафа, и даже без Шекспира. Но вскоре наступили времена, когда пришла необходимость в более насущных вещах. Ребенку нужна была сетка от москитов, ей — платье, да и у него самого совершенно износились ботинки.

А в последнее время они стали избегать разговоров о том, что нужно, — ведь им нужно было то, без чего невозможно обойтись. Нельзя же сказать жене: «Как только мы получим деньги, мы купим чего-нибудь поесть». А когда она говорит: «У меня пропадает молоко, надо купить какой-нибудь еды ребенку», — разве можно ответить на это: «Сделаем, вот только получим деньги»? А так как ничего другого он сказать не мог, то он молчал...

Ребенок уснул, крепко прижавшись к груди матери, и теплота его маленького тела вдруг захлестнула ее жаркой нежностью. Она судорожно стиснула малыша в объятиях. Вспышка была так неистова, что он испугался, как бы она не выдавила жизнь из крохотного тельца, но промолчал: ведь между этими двумя — его женой и его ребенком — были какие-то свои связующие узы, они жили в своем обособленном мире.

Он заметил слезы у нее на глазах и снова подумал, что она у предела.

Сунув руку в карман, он вытащил два маленьких лимона.

— Какой-то человек дал мне сегодня два лимона, — сказал он.

Она обернулась, и у него упало сердце, когда он увидел ее залитые слезами глаза.

Но, когда она заговорила, голос ее звучал спокойно и бодро.

— Ну что ж, — сказала она, — очень хорошие лимоны. Почему он тебе их дал?

— Не знаю, — ответил он. — Может быть, у него не было ничего другого.

— Это верно, — согласилась она. — Может, у него в этот момент только и было что эти лимоны, а ему хотелось чем-то поделиться. Так бывает. Иногда человеку так хочется поделиться, что он отдает все, что у него есть: это, может быть, и немного, но он отдает все, чем располагает.

Замолчав, она поняла, что сказала больше, чем собиралась, сказала то, чего не думала говорить. Но ей так хотелось, чтобы он понял все. Он почувствовал, что кризис миновал, затаенное наконец высказано и им нечего больше скрывать друг от друга.

— Я попросил у тебя слишком многого, — сказал он. — Я это знаю.

— Ты не просил, — ответила она. — Я отдала, потому что мне нужно было отдать.

Она крепко прижала к себе ребенка.

— Что ты сегодня ела? — спросил он, и у него кольнуло сердце от бессмысленности этого невольно вырвавшегося вопроса: он знал, что в доме нечего есть.

— Черная курица снесла яйцо, — ответила она. — А на банановом дереве поспела гроздь бананов. Их уже клевали дрозды. Я совсем не голодна, и маленький хорошо поел сегодня.

Он ничего не мог ответить ей: очень уж ныло сердце.

До чего отважно пустились они в путь три года назад, три года, которые в каком-то смысле были немалым сроком, а с другой стороны, совсем небольшим. Как высоко они стремились тогда, а кончилось все тем, что он не в силах прокормить жену и ребенка. Ему стало стыдно.

— Понравилась тебе рыба? — Она поспешила переменить разговор.

— Нет, — сердито ответил он.

Женщина промолчала, по это было ответом.

— Как я мог ее есть, когда ты весь день сидишь здесь голодная.

— Я не была голодна, — ответила она. — Черная курица снесла яйцо...

— Я мужчина, — с яростью перебил он. — Уж если кто-то должен ходить голодным, так это я. Тебе надо кормить ребенка.

Она снова почувствовала, как его жжет стыд, и поняла, что напрасно заставила его взять с собой рыбу. Мужчинам необходимо чувствовать себя гордыми, они не могут без этого жить. А она унизила его мужскую гордость и сейчас пожалела об этом.

— Давай-ка съедим ее вдвоем, — сказала она, пытаясь исправить свою оплошность.

Рыбешка была такая сплющенная и маленькая, что они не сразу заметили ее в большом бумажном пакете. Она разломила рыбу левой рукой: правой она все еще держала ребенка, — рыба была хорошо прожарена и легко сломалась. Она взяла в руку хвост и начала есть. Но он не сразу принялся за еду. В движении, которым она протянула ему головную часть рыбы, было столько заботливости, столько напомнившего ему о прошлом, что у него комок встал в горле.

— Ну что же ты, — сказала она и чуть-чуть улыбнулась, — ешь голову, тебе это полезно.

Он когда-то сказал ей, что рыбьи головы полезны, потому что в них содержится фосфор, необходимый для развития мозга. С тех нор, когда она готовила рыбу, она всегда отдавала ему голову, даже сейчас и то не забыла.

Они ели, бросая крохотные косточки в бумажный пакет. Окончив, она слизала жир с пальцев и улыбнулась. Ему не удалось улыбнуться в ответ, с этим уж ничего нельзя было поделать.

— Сегодня я встретил в городе хозяина, — сказал он.

— Да? — откликнулась она равнодушно.

— Он будет ждать до конца месяца.

— Да? — проговорила она вяло, словно это ее совсем не беспокоило. Но он-то знал, что беспокоит, и сильно, что именно поэтому она и держится так спокойно.

— Заходила мама, — сказала она. Сказала так, что он понял: между этими двумя событиями — предупреждением хозяина в визитом матери — есть какая-то связь.

— Зачем? — поинтересовался он, желая узнать совсем другое.

— Посмотреть ребенка, — ответила она.

— А!.. — сказал он.

Она пошла выбросить бумажный пакет с рыбьими костями, а он по-прежнему сидел на стуле, уставившись в пол. Он услышал, как заплакал ребенок, когда она положила его, чтобы вымыть руки, но и этот плач не тронул его.

Она вернулась и снова села на стул, прислонив ребенка к плечу. Делать ей было нечего. В доме чисто: ни стряпни, ни грязной посуды. Ей оставалось лишь сидеть вот так, прислонив к себе ребенка.

Но должен же он что-то сделать, чтобы прекратить эту пытку, вернуть себе гордость, без которой мужчина не может жить. Ведь это мучительно!

И лишь когда она спросила: «Что же ты хочешь сделать?» — он понял, что размышляет вслух.

— Не знаю, — ответил он.

— И для меня это мучительно, — сказала она, — но по другой причине.

— По какой же?

— Ведь это я во всем виновата, — сказала она.

— Ты?! — удивился он. — Каким образом?

— Ты всегда был такой веселый и беззаботный, пока мы не поженились. А сейчас даже никогда не засмеешься.

— Ну и что же? — спросил он. — При чем тут ты? Разве это ты меня уволила?

— Ты больше не чувствуешь себя свободным, — сказала она. — Я знаю, что это так.

Она говорила топом, не допускающим возражений.

— Тебе надо освободиться, — сказала она. — Ты не будешь самим собой, пока опять не станешь свободен.

Она сказала это так, что он понял: ему не разубедить ее, и спросил:

— А как же ты?

— Вернусь к маме, — ответила она. — К тому же я не одна, ведь у меня малыш.

Ребенок прижался головкой к ее плечу и сунул в рот большой палец. Она похлопала его по спинке, и глаза ее снова стали нежными, как всегда, когда она возилась с ребенком. Эти двое, его жена и его ребенок, существовали в своем собственном мире, доступном лишь им одним, сам он даже не смел надеяться, что будет туда допущен. И он отлично понял, что значат эти слова: «Я не одна, ведь у меня малыш».

Он не обижался, не винил ее. Завтра он отпустит ее к матери. Признает свое бессилие. Он уедет отсюда, может быть, даже за границу, снова станет свободным. Станет ли? Разве он не будет теперь до конца своих дней связан памятью с этой женщиной и с этим ребенком? Разве он не будет вспоминать их, вспоминать каждую минуту, будет ли он хоть на йоту свободнее, чем любой подкаблучник?

Они долго молчали.

— Ты веришь, что я тебя люблю? — спросил он наконец.

— Верю, — ответила она. — По-своему любишь. Ты никогда не полюбишь другую женщину горячее и сильнее, чем меня. А сам-то ты веришь, что и я тебя люблю?

— Любишь, — ответил он. — Только по-своему. Ребенок стал тебе ближе.

— Как же может быть иначе? — ответила она.

— Иначе быть не может, — согласился он. — Но я но стану свободным, даже если уйду.

— Станешь, — ответила она. — Это тебе сейчас так кажется.

— Но ведь были же у нас с тобой и хорошие времена, — сказал он.

— Были, — согласилась она, — конечно, были. Но времена-то меняются.

Они снова надолго замолчали, отчасти потому, что не существовало слов, которые они могли бы сказать сейчас друг другу, главным же образом оттого, что слова были не нужны им.

Он встал, подошел к ней и опустился рядом на колени. Поцеловал ребенка, поцеловал ее, стараясь не прикоснуться к ней, так как на пальцах остался жир от рыбы. Когда он поднялся, ее глаза были полны слез, но голос звучал твердо.

— Береги себя, — сказала она. — Ты ни в чем не виноват. Так уж случилось.

В глубине души он понимал, что она права, но все не трогался с места, взволнованный, зная, что ему предстоит теперь сделать, но не зная как.

— Где сигареты? — спросил он.

— На столе, — ответила она.

— Можно будет покурить, — сказал он и зашел в маленькую комнату, служившую столовой.

Он закурил и вернулся. Сделал глубокую затяжку, и ему сразу же стало легче. Она не слышала, что он снова вошел в комнату, потому что занялась ребенком и уже не замечала ничего вокруг. Он подумал, что завтра его уже здесь не будет. Впрочем, что такое завтра — день, который никогда не наступает. К тому же у нее есть малыш. Он может уйти хоть сию минуту, и она не станет тосковать: ведь у нее малыш. Ну что ж, он так и сделает. Он повернулся и на цыпочках пошел к черному ходу.

Она не видела, как он ушел: она возилась с ребенком.

Перевод с английского Е. КОРОТКОВОЙ