«Кичман» в Кремле

Леонид Утесов сразу же включил «Кичман» в репертуар своего джаза, а в 1932 году даже записал на граммофонную пластинку вместе с «Гоп со смыком» и «Лимончиками». «Вся страна пела, — рассказывал певец. — Куда бы ни приезжал, везде требовали: «Утесов, “С одесского кичмана”!» И он исполнял. Правда, многие музыкальные критики обрушивали на него за это ушаты грязи, обвиняя Леонида Осиповича в «пропаганде уголовной романтики». Поэтому со временем он стал в концертах добавлять к «каноническому» тексту новый куплет:

Одесса, Одесса,

Давно все это было,

Теперь звучат мотивы уж не те.

Бандитские малины

Давно уже забыты

И вытеснил кичманы новый быт.

Знаменитый в то время пародист Александр Архангельский написал забавную пародию на «Кичман»:

С одесского кичмана,

С Тургенева романа

Я вычитал хорошенький стишок:

«Как хороши стрекозы,

Как свежи были розы…»

Теперь они истерлись в порошок.

Гляжу я с тротуара —

Сидит в окошке шмара,

Сидит себе, не шамает, не пьет.

Она в шикарном доме,

А я стою на стреме,

Любуюсь на нее, как адиет.

Ой, мама моя, мама!

Какая панорама!

Три барышни, глазенки, как миндаль.

Одна мине моргает,

Другая подмогает,

А третья нажимает на педаль.

И я во всех влюбляюсь,

Под окнами мотаюсь,

Хожу себе тудою и сюдой.

Хожу я и вздыхаю,

Тех розочек нюхаю,

Хотя я уж совсем не молодой…

Однако советские «генералы от искусства» были крайне недовольны «героизацией бандитов и уголовников». Начальник Главреперткома Комитета по делам искусства Платон Керженцев предупредил: «Утесов, если вы еще раз споете «С одесского кичмана», это будет ваша лебединая песня».

Но далеко не все «наверху» разделяли мнение Керженцева. Существует несколько версий рассказа о том, как Утесов исполнил «Кичман»… в Кремле по личной просьбе Сталина! По рассказу самого Утесова, это произошло в 1936 году на правительственном концерте в Грановитой палате по случаю беспосадочного перелета Валерия Чкалова до острова Удд:

«Ко мне в артистической комнате подошел подтянутый военный с ромбами в красных петлицах и почти по-командирски сказал: «Вас просят исполнить «С одесского кичмана». Уверенный, что НКВД проверяет мою благонадежность, я твердо сказал: «Это запрещено». Ответ военного прозвучал как приказ: «Вас просит товарищ Сталин». Я спел эту песню, потом повторил на бис. Люди, сидевшие за столиками с винами и закусками, были довольны. Немного похлопали мне Сталин и члены Политбюро. Позже я узнал, что Сталин просто откликнулся на просьбу летчиков».

По другой версии, этот случай произошел в Георгиевском зале Кремля на приеме в честь челюскинцев в 1934 году. Так, Лев Колодный в «Московском комсомольце» от 15 июля 2009 года приводит другой рассказ Утесова:

«Ну, товарищу Сталину, сами понимаете, я отказать не мог… Когда я кончил, он курил трубку. Я не знал, на каком я свете, и вдруг он поднял свои ладони, и тут они — и этот с каменным лбом в пенсне, и этот лысый в железнодорожной форме, и этот всесоюзный староста, и этот щербатый в военной форме с портупеей — начали аплодировать бешено, как будто с цепи сорвались. А наши герои-полярники, в унтах, вскочили на столы (честное благородное слово, вскочили на столы!) — тарелки, бокалы полетели на пол, они стали топать. Три раза я пел в этот вечер «С одесского кичмана», меня вызывали «на бис», и три раза все повторялось сначала».

Впрочем, кинорежиссер Леонид Марягин, друживший с Леонидом Осиповичем в последние годы его жизни, приводит третью версию:

«Утесов мне как-то рассказывал: «До войны было принято гулять по Кузнецкому. Вот поднимаюсь я как-то днем по Кузнецкому, а навстречу по противоположному тротуару идет Керженцев Платон Михайлович. Тот самый, который закрыл и разогнал театр Мейерхольда. Увидев меня, остановился и сделал пальчиком. Зовет. Я подошел. «Слушайте, Утесов, — говорит он, — мне доложили, что вы вчера опять, вопреки моему запрету, исполняли «Лимончики», «С одесского кичмана» и «Гоп со смыком». Вы играете с огнем! Не те времена. Если еще раз узнаю о вашем своеволии — вы лишитесь возможности выступать. А может быть, и не только этого», — и пошел вальяжно сверху вниз по Кузнецкому.

На следующий день мы работали в сборном концерте в Кремле в честь выпуска какой-то военной академии. Ну, сыграли фокстрот «Над волнами», спел я «Полюшко-поле». Занавес закрылся, на просцениуме Качалов читает «Птицу-тройку», мои ребята собирают инструменты… Тут ко мне подходит распорядитель в полувоенной форме и говорит: «Задержитесь. И исполните «Лимончики», «Кичман», «Гоп со смыком» и «Мурку». Я только руками развел: «Мне это петь запрещено». — «Сам просил», — говорит распорядитель и показывает пальцем через плечо на зал. Я посмотрел в дырку занавеса — в зале вместе с курсантами сидит Сталин. Мы вернулись на сцену, выдали все по полной программе, курсанты в восторге, сам усатый тоже ручку к ручке приложил.

Вечером снова гуляю по Кузнецкому. Снизу вверх. А навстречу мне — сверху вниз — Керженцев. Я не дожидаюсь, когда подзовет, сам подхожу и говорю, что не выполнил его приказа и исполнял сегодня то, что он запретил. Керженцев побелел:

— Что значит «не выполнили», если я запретил?

— Не мог отказать просьбе зрителя, — так уныло, виновато отвечаю я.

— Какому зрителю вы не могли отказать, если я запретил?

— Сталину, — говорю.

Керженцев развернулся и быстро-быстро снизу вверх засеменил по Кузнецкому. Больше я его не видел».

Трудно сказать, какому из этих рассказов верить и можно ли верить им вообще. Не исключено, что это — всего лишь байка, сочиненная самим Леонидом Осиповичем. Но легенды не возникают на пустом месте…