Полиция[350]

Полиция[350]

В мире имеются хорошие люди, так же как бывают в нем и хорошие вещи. Для доказательства первого не будем приводить имена собственные, чтобы не обижать большинство. Но во втором случае необходимы точные указания, если мы хотим, чтобы нам поверили. Хороша, например, предварительная цензура. Кое для кого она не просто хороша, но даже превосходна. Предположим, что вы распоряжаетесь, и распоряжаетесь плохо – подобное сочетание вполне возможно. Разве не хорошо, не чудесно, что никто не посмеет возразить вам на это ни слова? Теперь предположим, что вы распоряжаетесь. И не то чтобы распоряжались плохо, но просто вы – человек спокойный, и поскольку вам следует распорядиться о чем-нибудь хорошем, вы не распоряжаетесь ни о чем – ни о хорошем, ни о плохом. Разве не истинное удовольствие знать, что стоит только появиться какому-нибудь дерзкому писаке, который заявит: «Такие пойдет», как с другой стороны появляется цензор, вами к нему приставленный, и жирными неровными буквами ставит внизу его брошюрки: «Это не может выйти»? Судите сами, куда как хорошо!

Предположим, с другой стороны, что вы занимаетесь просветительской деятельностью, что вы – друг правительства и что у вас небольшое жалованье либо вы вовсе его лишены, как бывает нередко. Посудите сами – плохо ли, если вам положат 20 000 реалов годового жалованья или назначат на первое же вакантное место только за то, что вы пишете: «Это не может выйти», что значит в сущности высказать истину столь же непоколебимую, как божий храм. Это – вещь хорошая, и даже очень хорошая. Неисправимые спорщики возражали нам, что подобная предварительная цензура не столь уж хороша как для того, кто написал статью, которая не может выйти, так и для страны, которая могла бы извлечь из этой статьи пользу. Но, во-первых, когда мы выдвигали положение о том, что бывают хорошие вещи, мы не уточняли – для кого; а во-вторых, прибавим, что таков уж в этом мире удел всех вещей, среди которых нет ни одной, которая была бы одинаково хороша для всех. Есть страны, где верят, что совершенство заключается в том, чтобы вещи были хороши для большинства; но есть также страны, где верят в ведьм, и от этого ведьмы не становятся более реальными. Так что оставим этот вопрос, относящийся к числу тех многих вопросов, решить которые нам еще не пришло время, и согласимся только на том, что бывают хорошие вещи.

Договорившись об этом, можно утверждать, что среди этих хороших вещей вряд ли хоть одна могла бы сравниться с полицией. Прежде всего корни ее – в самой природе вещей: своим существованием полиция обязана страху, а страх – столь естественная вещь, что нет человека, который в большей или меньшей мере ему не подвержен; даже если не принимать в расчет тех, кто им заражен с излишком, а таких большинство. Все мы чего-нибудь да боимся: трусливые боятся всего, храбрые боятся показаться трусливыми. И более всего, одним словом, боится тот, кто тщательнее всего это скрывает. А говорю это вовсе не я: еще до меня эту мысль высказал Эрсилья[351] и если хотите точно знать, в двух стихотворных строках, которые, возможно, могли бы звучать лучше, но вряд ли точнее:

Страх осторожному присущ. И храбрым быть —

Не значит не бояться, но страх свой победить.

Полиция, таким образом, имеет славное происхождение. Не будем углубляться в отдаленные эпохи в поисках доводов в пользу полиции. Это было бы бесполезно, ибо это сделали уже до нас: один оратор заявил, что полиция существовала во всех странах под тем или иным именем. Известно, и даже отлично известно, что она существовала в Риме и во времена консульства Цицерона. Трудно установить, под каким наименованием, имела ли она субделегата – во главе и надзирателей – в хвосте; но безусловно она существовала, а раз она существовала в Риме, значит, она несомненно хороша. Если добавить, что она есть и в Португалии, где народ прозвал ее служителей «летучими мышами», то этим уже все сказано.

Государством, в котором полиция достигла наивысшего расцвета, была Венеция; чем, как не полицией, был знаменитый судебный трибунал этой республики? Именно ей обязана Венеция прекрасной свободой, которой она пользовалась в Адриатике и которую столь привлекательными красками нам изобразил на сцене один современный драматург,[352] а в своем романе «Храбрец» – известный романист. Инквизиция была также не чем иным, как духовной полицией. А о том, была ли хороша инквизиция, – спорить не приходится. Все это подтверждает сказанное упомянутым выше оратором, а именно, что полиция существовала во всех странах под тем или иным именем.

Еще одно свидетельство того, что полиция – вещь хорошая, это существование ее не только в Риме и Португалии, но также и в Австрии, а в особенности в той части Италии, которая находится под австрийским владычеством и где даже взять в руки французскую газету в глазах полиции считается преступлением. Так что итальянцы весьма счастливы; им остается только прославлять австрийского императора. А вот еще один пример: это Польша, обязанная своим нынешним счастьем (судите сами, счастлива ли она!) русской полиции.[353] Из факта существования полиции в Австрии и в Польше с очевидностью следует, что она – учреждение либеральное. А если обратиться к тому, что поближе к нам, мы увидим, что во Франции ее учредил Бонапарт, один из наиболее непоколебимых друзей свободы; он любил свободу так сильно, что при первой же возможности лишал этого дара народы, которые себе подчинял. В Испании же полицию утвердил знаменитый завоеватель Трокадеро в 1823 году;[354] именно ее он дал нам в обмен и в качестве возмещения за конституцию, отобранную им у нас: это доказывает, что он верил в то, что полиция по меньшей мере столь же ценна, как конституция. Ясно, что раз он принес стране столько благ, то незачем это и обсуждать.

Полиции обязан своим печальным концом несчастный Мийяр;[355] и, как очень хорошо заметил другой оратор, полиции мы без сомнения обязаны той невинной хитростью, с помощью которой удалось одного известного патриота выманить из Гибралтара,[356] чтобы вполне благородно и доблестно прикончить его на испанской территории. Но к чему умножать примеры? Среди стольких либералов, погибших за последнее десятилетие, убитых на законном основании, вряд ли найдется хоть один, который не должен был бы за что-нибудь благодарить это блистательное учреждение. Ясно, что 1835 год, как не раз утверждали, продолжатель и прямой наследник предшествующего десятилетия, вряд ли мог отказаться от столь законного наследия: и вот совсем недавно мы увидели, как наша полиция творит чудеса в отношении заговоров.

Полиция делится на политическую и гражданскую. И обе одинаково хороши. Что касается первой, то, предположим, вам стало известно, что в каком-нибудь кафе или доме занимаются разговорами; или даже так: разговорами там не занимаются, но у вас есть враг (а у кого их нет?). Вы отправляетесь в полицию и рассказываете, что в этом доме поддерживают связи с «изабеллистами» [357] и что за криками «Да здравствует современный порядок!» там скрывается призыв к анархии, и вы добиваетесь ареста вашего врага. Разве это не замечательно? Далее: в любом деле надо что-нибудь уметь: врачу, например, необходимо суметь затянуть болезнь, адвокату – запутать дело; военному – отправиться в Бискайю… на поправку (теперь нам всем известно, что для этого нужно знать); и так далее в том же духе. А для того чтобы служить в полиции, достаточно только не быть глухим. Но ведь это так просто – не быть глухим! Другое дело, если бы понадобилось стать глухим: тогда бы потребовалось знать почти столько же, сколько нужно, чтобы стать министром.

С другой стороны, один наш друг, человек весьма известный, как-то говорил, что Испания всегда делилась на два класса: людей, которые арестуют, и людей, которых арестуют. Если подобное разделение признается, то нет необходимости спрашивать, хороша ли полиция.

Что касается выдаваемых за доносы премий, на которые несомненно уходит большая часть миллионов из нашего бюджета, то эти премии совершенно обязательны: во-первых, потому, что никто не обязан доносить бесплатно, а во-вторых, потому, что без труда и рыбку не выловишь из пруда (пословица которую мы могли бы переиначить: без труда и анархистов не… и т. д.). Одним словом, одно из двух: либо надо арестовывать, либо не надо арестовывать. Если арестовывать надо – значит, необходимы и доносчики. А раз нужны доносчики, то они должны кушать, потому что на голодное брюхо и ухо глухо. Вот почему хороши не только полиция, но и восемь миллионов, на нее расходуемых.

В Соединенных Штатах и Англии нет политической полиции.[358] Но прежде всего известно, какая путаница идей царит в этих странах; там каждый может иметь любое мнение, какое ему заблагорассудится. С другой стороны, плохо понятая свобода имеет свои крайности, и мы, читая в великой открытой книге революций, должны, как справедливо заметил один оратор, кое-что в ней усвоить и не следовать примеру слишком свободных стран, ибо иначе мы пришли бы к тому же состоянию процветания, в каком пребывают эти два народа. Богатство развращает человека, а процветание делает его кичливым, что бы там ни говорили.

Другая полиция – это гражданская. Эта еще лучше, чем первая. Среди преимуществ, которые она нам дает, достаточно упомянуть хотя бы проездное свидетельство, с которым вы можете отправиться куда хотите и куда вам разрешат. Заплатите песету – и свидетельство вам обеспечено. Представьте себе, что, в подражание Англии, у нас не было бы проездных свидетельств. Честное слово, трудно себе представить, как можно отправиться куда-нибудь без проездного свидетельства; без дорог, без каналов, без экипажей, без гостиниц – еще куда ни шло! Но без свидетельств! Тем же способом раздобываете вы себе охранную грамоту – и двух реалов вам не сохранить. Но ведь известно, что чем меньше у человека денег, тем больше у него лишних. Так что с этой точки зрения охранная грамота в особенности хороша. Правда, бывают вещи и получше, но все же она хороша.

Доказав, таким образом, с полной очевидностью, что полиция – благо, можем ли мы не присоединиться к голосам пятидесяти господ депутатов, которые потерпели поражение во время последнего голосования в палате? Правда, наше мнение немногого стоит, мы, к сожалению, не депутаты и не неприкосновенные, но зато по крайней мере в нашем распоряжении полиция. Заплатим же вкупе со своими соотечественниками восемь миллионов за то, чтобы следили за нашими разговорами, за нашими мыслями, за нашими… А если когда-нибудь полиция нас арестует, что вполне вероятно, воскликнем с истинным энтузиазмом: «Здорово же мы влопались! Но это нам стоило немалых денег!»