Любка

Тихо ночью темной, только ветер воет,

Там, в глухом подвале, собран был совет:

Злые уркаганы, эти хулиганы

Собирались ночью в темный кабинет.

Речь держала юбка, ее звали Любка,

Гордая и смелая была.

Даже наши урки все ее боялись —

Любка воровскую жизнь вела.

Помнишь ли малину, шухерную жилу?

Любка уркаганов продала.

Разве тебе плохо, Любка, было с нами?

Разве не хватало барахла?

Или не носила лаковые туфли,

Шелковые платья и атлас?

Как-то шли на дело, выпить захотелось,

И зашли в фартовый ресторан.

Там она сидела с агентом из МУРа,

У нее под лифом был наган.

Здравствуй, моя Любка,

Ты моя голубка,

Здравствуй, моя Любка, и прощай!

Ты зашухарила всю нашу малину,

А теперь маслину получай.

Именно этот текст был записан в 1934 году студенткой Холиной. О «Любке» как предшественнице «Мурки» уже сказано выше. Однако интересно сравнить этот текст с известным стихотворением Ярослава Смелякова «Любка» (1934), которое, при желании, с легкостью можно петь на ту же мелодию.

Поэт обращается к своей бывшей возлюбленной Любке Фейгельман:

…Затоскуем, вспомним

пушкинские травы,

дачную платформу,

пятизвездный лед,

как мы целовались

у твоей заставы

рядом с телеграфом

около ворот.

Как я от райкома

ехал к лесорубам.

И на третьей полке,

занавесив свет:

«Здравствуй, моя Любка»,

«До свиданья, Люба!» —

подпевал ночами

пасмурный сосед…

Мне передавали,

что ты загуляла —

лаковые туфли,

брошка, перманент.

Что с тобой гуляет

розовый, бывалый,

двадцатитрехлетний

транспортный студент.

Я еще не видел,

чтоб ты так ходила —

в кенгуровой шляпе,

в кофте голубой.

Чтоб ты провалилась,

если все забыла,

если ты смеешься

нынче надо мной!

…Стираная юбка,

глаженая юбка,

шелковая юбка

нас ввела в обман.

До свиданья, Любка,

до свиданья, Любка!

Слышишь?

До свиданья,

Любка Фейгельман!

Очевидно прямое указание поэта на то, что песня о Любке была к началу 30-х очень популярна (потому-то ее постоянно напевает сосед по вагону). А далее идут явные параллели с блатным фольклором — но иронически переосмысленные, с точностью до наоборот, как в кэрролловском Зазеркалье. Если «герой» «Мурки-Любки» упрекает свою подругу за то, что она «спуталась с ментами», хотя он ее шикарно одевал, то у Смелякова другие претензии: Любка спуталась с нэпманами, как раз «продав» высокие идеалы за тряпки (даже фигурируют, как и в уголовном романсе, «лаковые туфли»).