Дарьина правда

Сентябрь в этот год выдался на редкость погожим. Ни дождиков, ни холодных туманов по утрам. И если бы не полинявшее немножечко небо да не посветлевшие чуть-чуть листья не березах и ивах, что склонили свои упругие, как удилища, ветви в холодеющую Костромку, то время это в здешней лесистой стороне вряд ли отличишь от благодатной августовской поры.

Дарья Ивановна по-прежнему вставала рано. До свету затопляла печь, прибирала в комнате, сгоняла во двор скотину и с тоской смотрела на женщин, спешащих в заречные поля подымать лен. Добрый он уродился нынче, и погода выдалась важная – не перепреет треста, пойдет на завод высоким номером. С заработком будут полеводы. А ей уж вот не ходить больше в поле, не пестреть платку Дарьи среди других, не раздаваться в артели голосу ее. Все! На пенсию вышла.

Собственно, на пенсию вышла она давно. Пять лет назад. Но в те годы еще как-то выбиралась на «общественную работу», хотя никто и не неволил, а нынче почувствовала – не сможет… Только бригаде в обузу. Вроде бы с виду все нормально, однако спину уже целый день не погнуть, болят, особенно к непогоде, поломанные на долгой нелегкой работе руки, плохо слушаются ноги. «Придется, видно, у прясла огородного сидеть да глазеть, как другие работают, – горько думала Дарья, – вместе с Куличихой».

Подумала так и усмехнулась печально мыслям своим. Она, Дарья Ванюшкина, труженица и старательница, поднявшая и вырастившая без мужика четверых ребятишек, сидит рядом с Куликовой Анной, ославленной на всю округу за беспробудную лень и «долгий», нечистый язык. Для всех в деревне у Куличихи имелись прозвища, не было человека, которому бы не дала она «аттестат», из которого выходило, что все кругом плохи, одна она, Куличиха, хороша, Для деревни, трудолюбивой и терпеливой, Куличиха и впрямь была явлением особым. Привез ее сюда вместе с десятилетним сыном Володькой, парнем занозистым и капризным, откуда-то из-под Ростова-Ярославского хромоногий, овдовевший Прохор Смирнов. Было у Прохора у самого двое малых ребят, но, знать, надеялся он, вводя в дом Анну, что она заменит им умершую мать, а ему – жену и хозяйку. Что ж из того, что трое ребятишек теперь: при толковой бабе и работящем мужике, а Прохор, несмотря на инвалидность, работать любил и умел, в деревне не прожить ли?

Ан, не так все обернулось. Вторая женушка любила поспать мягко, поесть сладко, а вложить во что-либо труд свой никак не желала. И глазом моргнуть не успел Смирнов, как оказалось добро, нажитое им с женой-покойницей, у чужих людей. Распродала на разные прихоти, растранжирила его новая хозяюшка.

На работу в колхоз Куличиху, как сразу окрестили Анну в деревне не столько за фамилию, сколько за длинный нос, бывало, не выгонишь. Да и на своем приусадебном участке не больно она надрывалась. А каково было удивление всех, когда узнали, что Прохор свел со двора корову и отказался от земли. Сколько судили и рядили по этому поводу бабы: мыслимое ли дело, деток без молока оставили, да и свой продукт с огорода – это ли не подспорье для семьи? Но на, все довольно прозрачные намеки давала Куличиха бабам и мужикам железный отпор: «Дура я, что ли, денно и нощно на корову ломить да на участке надрываться, когда можно и в магазине купить что надо?»

Дарья Ивановна старалась с Куличихой не разговаривать, не встречаться, настолько неприятна была ей тунеядка эта. Но та не раз пыталась «задеть» молчаливую односельчанку, нутром своим, видимо, чувствуя ее неприязнь. Да и не только, наверное, поэтому. Совестливое трудолюбие Дарьи все же кололо ей глаза: безмолвно попирало точку зрения на жизнь, а Куличихе хотелось, однако, быть правой.

– Дуроломишь все, Дарья? Ну-ну, – подперев руки в боки, начинала, бывало, при встречах она атаку. – Памятник отольем тебе скоро.

Дарья не то чтобы терялась от этих слов, просто ей не хотелось вступать в дебаты, потому на вопрос не отвечала, а сама старалась подковырнуть нахалку.

– Прохора-то заездишь, чем жить станешь?

– Ха-ха! Да свезу на рынок корзину ягод из лесу – вот мне месячный заработок твой.

Это уже был замах «на основы». И Дарья чеканила: – Деньгами сыта не будешь.

– За денежки черт пляшет. Куплю.

– Если все рассуждать так станут, то и покупать нечего будет.

– Ишь ты, ишь ты, – шипела Куличиха. – Какая идейная. Словно с трибуны говорит.

…И вот сейчас в эти теплые дни сентября Дарье подумалось вдруг: «А может, и мне по грибы, по ягоды в лес сходить?» И еще подумалось ей: надо же, вроде и в лесной деревне родилась, всю жизнь прожила здесь, однако не зазнала этой радости – собирать лесные дары. «Грибки да окуньки – прогуливать деньки», – говаривал, бывало, Дарьин отец, исконный крестьянин, хлебороб, труженик.

Да, не признавала грибного промысла старая трудовая деревня, хотя, и стояла на опушке леса. Хлеб нужнее и важнее всего был. Он, хлеб, был гордостью деревни, ему отдавали все силы и время. И некогда было любоваться красотами лета и леса. Деревня – она только для дачников курорт, а для труженика – место работы в первую очередь. А уж все остальное потом. Те же грибы разве что в непогодь. Теперь кое-кто забывает об этом, правда. Даже среди самих деревенских находятся любители «лона природы», желающие взять побольше, дать поменьше. «А потом плачутся: этого нехватка, этого недостаток, – вздохнула Дарья Ивановна. – Не смех ли из города буханку хлеба везут».

…В лес она вышла рано-рано. Бодрящий запах стоял в бору. Дышалось легко, свободно. Взошло солнце. Запутавшись в острых иглах сосен, лучи его раскололись и тонкими нитями потянулись к земле. Дарье, как в далеком забытом детстве, захотелось схватить хоть одну золотую ниточку. Протянула руку и оборвала серебристую паутинку, свисающую с тонкой березки. Улыбнулась. Хорошо и покойно стало женщине. Она тихо брела по сырому брусничнику, вдыхала терпкий запах опадающей листвы и хвои, и ее нисколько не волновало, что грибы ей не попадались. Любовалась лесом впервые за долгие годы, по-особенному воспринимая его прелести, удивляясь тому, что прежде она как-то и не замечала этой красоты. Дарья, конечно, не думала о том, что душа ее, добрая и отзывчивая, давно уже была подготовлена к восприятию прекрасного постоянным общением с природой, которое и раньше происходило, но как бы незаметно для нее.

На полянке, где начинался глубокий, заваленный буреломом овраг, она остановилась. Громадный спружиненный куст шиповника стоял величаво, сверху донизу усыпанный рубиновыми ягодами. Подошла, осторожно сорвала одну – плод литой, упругий. Полезна, говорят, ягода эта. А не набрать ли немного?

Шиповник царапался, поливал росой, было забавно и немного смешно. Вдруг позади она услыхала чьи-то шаги, оглянулась – Куличиха. Насуплена, губы в нитку.

– А, это ты Ванюшкина, постеснялась бы с такой-то пенсией ягодами прирабатывать.

Дарья опешила. Но ненадолго. Ей захотелось высказать этой женщине все, что она думала о ней. Но тут взгляд ее упал на руки Куличихи, торопливо хватающие спелые ягоды. И Дарье почему-то стало жаль ее, жаль, что никогда уж, наверное, не удастся прийти этому человеку в лес так, как ей, Дарье, – для радости, для души. И она вместо гневных слов произнесла утешающе:

– Не переживай, Анна. Я твоих ягод не оберу.