Наследное поле

Подкоп «под корни», обрыв «золотой нити» совершил Никита Хрущёв, осуществляя социально-политическую фикс-идею «стирания граней между городом и деревней».

Обобществление личных коров, так называемая вторая коллективизация, введение денежной оплаты в колхозах – это, с одной стороны, развращало селянина, и раньше-то говаривавшего, что «денежки не рожь и зимой родятся», а с другой – породило предпосылки появления беззаботных молодых сельчан, не освоивших самой прочной науки – домашней, родительской. Сменившим, как говаривала моя тетка Вера по матери, корову на «железного дурака» (так она называла мотоцикл, поставленный в освободившийся хлев ее сыном), этим людям, имеющим гарантированную зарплату, становилась все более чуждой и неведомой первая крестьянская заповедь: «Умирать собрался, но хлеб сей». Не получавшая теперь уже постоянного навыка на личном подворье то ли буренку подоить, то ли овцу остричь, лишенная благородного груза собственности, ответственности за содержание двора, отчего дома и престарелых родителей, молодая сельская поросль вскоре оказалась на обочине родной земли.

Деревня неумолимо старела, дряхлела, рыхлела. Приезжающие сюда со стороны, чаще всего поломанные судьбой, странники, перекати-поле, относились к ней потребительски, были холодны до жестокости и расчетливы. Пригнанные же волной проводимой в ту пору, вроде бы и правильной, политики по механизации, химизации и индустриализации села многочисленные инженеры, экономисты и прочие специалисты оказывались нередко натурами также слишком прагматичными, землю, как живую душу, не чувствовали. В то время как специфика крестьянского труда требует особой одухотворенности от человека.

Нет, верно все-таки сказано: крестьянство должно быть потомственным. И не только потому, чтобы впитать с молоком матери благороднейшую привычку к труду, способность толково жить на земле, но и затем, чтобы в случае надобности уметь постоять за свои интересы. Не в хрущевские ли времена, когда был разбит деревенский монолит и вековой уклад жизни сельчан, а цвет деревни, ее сила и будущее – молодежь, да и не только она, ушли по белу свету искать лучшей доли, стали вить гнезда у нас дельцы разных мастей и вконец потеряло совесть начальство.

В атмосфере всеобщей нетребовательности и всепрощения того времени загнивать стали даже «дубы». Помню приезд в мою родную Кострому председателя Совета Министров РСФСР Геннадия Ивановича Воронова. Среди прочих мероприятий провел он и встречу с руководителями колхозов, совхозов. Те, воспользовавшись присутствием «большого человека», заговорили о своих бедах, высказали просьбы, нельзя ли, мол, нам тракторов, машин подбросить. Геннадий Иванович слушал, слушал просителей, а потом ткнул пальцем в одного из них и строго спросил:

– А чем у тебя колхозники сейчас занимаются?

– Лен стелят (дело было осенью), – растерянно ответил тот.

– Прекратить надо.

Председатель недоуменно заморгал глазами, а глава российского правительства назидательно продолжил:

– Пусть в лес идут бабы – рыжики собирать. Насолите несколько бочонков – езжайте в Москву. И прямо в сельскохозяйственное министерство. Там с грибами-дарами все, что надо, и получите.

Помню одну из председательниц колхоза в моей деревне, некую Шубину, цинично заявившую ветеранам, когда те уличили ее в казнокрадстве: «Что, снимать меня будете? Давайте! Только до отчетно-выборного собрания я еще не одну тысченку хапну». Помню «дикие, черные» бригады строителей, за бешеные деньги возводящие у нас скотные дворы, в то время как свои ребята, мастера отменные, «загорали» без дела. Что это как не зародыши нынешнего беспредела и изничтожения российских здоровых производительных сил?

Конечно, велика вина во всем этом большинства представителей моего поколения – расслабившихся, разомлевших на победах отцов в великой войне, в войне злых сил со своим народом. Поддавшись различным искушениям, сладкоречивой лживой пропаганде, мы бездумно покинули когда-то родные пенаты, оставив один на один-в борьбе с изощренными ненавистниками того же села стареющих своих родителей, и попали в ловушку. Отказавшись от опеки отцов и матерей, проигнорировав их житейскую мудрость и ограненный огнем пережитого кристалл убеждений, сыны и дочери, как и старшее поколение, обессилившее без подпитки молодой энергией, легко попали в тенета нынешних перестройщиков, в жернова губительных реформ.

Разрыв между поколениями сейчас на селе и тогда, в шестидесятые годы, уже привел страну к немалой беде. Вскоре зерно мы стали покупать на золото в США, а мир услышал издевательские слова Уинстона Черчилля в адрес советского руководства: «Надо быть поистине талантливым, чтобы не прокормить Россию». (Где-то сейчас великие зарубежные оценщики уже нынешних реформаторов? Почему молчат?)

Не смолчал тогда мой двоюродный дядька, колхозный бригадир Иван Васильевич Чистяков, изуродованный в семнадцать лет на Курской дуге и вставший на ноги только дома благодаря «усиленному» питанию, что обеспечила личная коровенка его матери, тетки Матрены, сказав в сердцах публично:

– За нынешнюю крестьянскую политику наших государственных деятелей надо бы на базарную площадь согнать, снять штаны да ремнем по голой заднице отстегать. – Сказал и был изгнан из партии.

Ведал ли все же Хрущев, что творил? Ведал. Из первых уст одного из участников слышал любопытную историю тех времен. Сергей Манякин, омский первый секретарь обкома партии, отказался «стирать грани» и в глаза заявил Никите Сергеевичу об этом. Аргумент был такой: Столыпин тем и покорил – обжил Сибирь, что давал переселенцу в первую очередь живность, а мы отбираем ее: сначала Сталин отнял у мужика лошадь, а теперь Хрущев – корову. Никита Сергеевич собрал синклит – Полянского, Козлова… Заставил Манякина повторить свои доводы. И сам их прокомментировал:

– А ведь верно говорит, едрит твою мать.

Манякину разрешили не рушить личное подворье в виде эксперимента. Этот «эксперимент» и кормил в основном омские города до последнего времени без особых хлопот и незадорого овощами, молоком и мясом, поступающими из крестьянских хозяйств. Мое же родное Нечерноземье, где проводился совсем другой эксперимент, вскоре было объявлено «второй целиной».

И кстати, «о неперспективных деревнях», а на самом деле что ни на есть исконнейших и необходимейших поселениях на Руси. То, что не сделал Гитлер, сметая огнем и мечом на своем пути жилища людей, добровольно возложивших на себя крест служения земле-матушке (отсюда и слово «крестьяне»), «сотворили» богоборец Никита Хрущев (за его правление храмов, церквей и монастырей, между прочим, разрушено было больше, чем за все годы воинствующего атеизма) и брежневский академик Татьяна Заславская. Претворение в жизнь ее идеи о снесении «неэкономичных» деревушек повергло в прах такое количество наших весей, о каком не смел мечтать даже бесноватый Адольф.

– Геннадий, – сказал как-то в беседе, выслушав мою исповедь, старый чеченец, – так вас, русских, выходит тоже выселяли.

Конечно. Только более изощренно. С разрушением основы основ человеческого бытия – уверенности в себе, в своих силах.