14

14

Старый венский искусствовед, профессор Стржиговский, высказал в предисловии к своему труду очень глубокую и интересную мысль.

«Еще сравнительно в недавнее время, — пишет он, — во второй половине первого тысячелетия, существовал, наряду с средиземноморским, широкий путь сообщения из Персии через Армению и Черное море с Южной Россией и придунайскими странами, который оттуда шел во все области Европы. Этот путь уже в древнейшие времена играл исключительную роль для народов и по богатству своих разветвлений мог бы быть сравнен лишь с теми странствиями, какие вели народы серединной Азии через Алтай. В связи с этим следовало бы, наконец, спросить, по какому, собственно, праву исторические науки всегда оглядываются на Италию, Элладу и Южный Восток и почти совершенно исключают из своих исследований этот древний, гораздо более далеко идущий путь странствий и культурных взаимодействий между Севером и Востоком? Кто может утверждать, что предпочтение к культуре греков и римлян приводит нас в наиболее естественное, а поэтому и наиболее плодотворное русло изысканий?» [51]

Именно частью этого пути ходили и древние русские купцы по словам арабского писателя Ибн-Хордабде («Книга путей и царств», вторая половина IX века):

«Купцы русские ходят на кораблях по реке славянской (Волге), проходят по заливу Хазарской столицы, где владетель берет с них десятину. Затем они ходят к морю Джурджана (южная часть Каспийского) и выходят на любой им берег. Иногда же они привозят свои товары на верблюдах в Багдад»[52].

На этой древней магистрали, по которой шло развитие человеческой культуры, конечно, не в меньшей степени, нежели по другой, более поздней и гораздо более изученной дороге «Южный Восток — Эллада — Рим», на древней этой магистрали, где, быть может, древнейшие культуры Индии и Китая, их техника, поэзия, мифы текли к народам Европы, где славяне с незапамятных времен встречались и общались с культурными государствами Закавказья, — лежала и маленькая Армения. Историк Я. А. Манандян, рассказывая о постройке древнейшей столицы Армении, Арташаты, пишет, что «выбор местоположения города был сделан удачно как с военной, так и с экономической точек зрения». Почему? Потому, что «через равнину Арташаты пролегал магистральный путь транзитной торговли, шедший из Средней Азии и Китая к черноморским портам»[53].

В памятниках армянской письменности, поэзии, архитектуры, в армянских средневековых учреждениях, если подойти к ним под углом зрения мысли, высказанной Стржиговским (то есть с точки зрения развития культуры по второй древней магистрали между Китаем, Индией, Персией, Византией, народами Закавказья, Русью, славянством и Европой), можно найти много неожиданного и ценного, что покуда еще далеко не полностью изучено и учтено наукой.

Не так давно несколько ученых Грузии, Армении и Азербайджана выступили с теорией «раннего Ренессанса» в Закавказье[54]. Что представляет собой эта теория одновременно и увлекательная и спорная? Со второй половины XII и в начале XIII века Армения временно вошла в состав Грузии. Это был блестящий период правления грузинской царицы Тамары. Армянская наука, философия, поэзия, чувство государственности, эволюция языка, общественная жизнь приобрели в те дни некоторые черты, напоминающие в своей совокупности эпоху, известную в истории под термином «Ренессанс». Но черты эти появились в Закавказье значительно ранее итальянского Возрождения. Они были прерваны в своем развитии нашествием монголов. Вот эта хронологическая «раннесть» элементов Ренессанса и заставила закавказских советских ученых поставить проблему «раннего Ренессанса на Востоке, предшествовавшего итальянскому». Строго говоря, «ранним» был не один только «Ренессанс»; можно сказать, что и некоторые этапы развития средневековья, особенности феодализма, организация ремесленников, революционные крестьянские движения — все это значительно раньше наметилось на Востоке, нежели на Западе. Традиции тут восходят к древнейшим временам, прослеживаются до Египта и Китая. Но как бы спорны ни были все эти вопросы, ясно одно: огромное поле для научных исследований открывается в Закавказье перед историком.

В этой книге нет возможности дать последовательный и исчерпывающий очерк всей истории Армении, однако многомиллионный советский читатель часто встречает в искусстве братского народа — на сцене, на экране, в книгах — древние мифы и легенды, исторические события, образы деятелей прошлого, и ему хочется знать о них подробнее, увидеть их на развернутом историческом фоне. Чтоб хоть отчасти ответить на эту потребность, я даю читателю в приложении к книге краткий очерк той части истории Армении, которая больше всего отразилась в памятниках литературы.

Когда мы с новых, завоеванных нашим народом исторических позиций обращаемся сейчас к прошлому, мы видим, что при всем разнообразии фактов армянской истории она тоже прошла периоды, на которые мы привыкли делить историю других народов. Так, у армян есть своя «предыстория», свой легендарный период с чертами родового общества, — примерно за две тысячи лет до нашей эры. Есть своя «древняя история», период уже исторический, примерно с VI века (до нашей эры) по 303 год (нашей эры), когда армянский царь Трдат III принял христианство и провозгласил его государственной религией. Есть своя «средняя история» — типичное средневековье, со всеми присущими средним векам особенностями: феодализмом, вмешательством церкви в дела государства, особыми земельными регламентами для крестьян, цехами для городских ремесленников, крестьянскими войнами, внешне окрашенными религиозно-сектантским налетом, а по существу классово-революционными восстаниями угнетенных против угнетателей. Есть своя «новая» и «новейшая» история с утратой государственной самостоятельности, но с ростом собственной буржуазии, часто предававшей свой народ и прислуживавшей очередным хозяевам.

И наконец есть своя светлая, советская история, когда в огне Великой Октябрьской революции родилась Армянская Социалистическая Республика, давшая армянскому народу мир и прочное счастье.

Я сказала, что прошлое Армении укладывается в привычные для нас исторические периоды; но есть в этом прошлом и одна особенность, отличающая его от истории других народов. Порождена эта особенность отчасти сложностью географического положения Армении «на проезжей дороге», сделавшего ее ареной почти непрерывной борьбы.

Невозможность удержаться своими силами против нашествия более могущественных народов, необходимость искать поддержки у соседей, распри этих соседей за обладание Арменией, распри внутри самой Армении между различными ее князьями, обилие государственных образований, деливших Армению на «Великую» и «Малую», на первую, вторую, третью и четвертую, на отдельные княжества со своими династическими родами и периодами возвышений и падений; времена государственной самостоятельности, сменявшиеся порабощением; разнообразие сил, участвовавших в борьбе за нее: Парфия, Рим, Сасанидская Персия, Византия, арабы, сельджуки, монголы, а в новое время шахская Персия и Османская Турция; исход части армян из метрополии в Киликию и создание ими совершенно нового средневекового государства, Киликийского, просуществовавшего целых 300 лет (1080–1375 годы), — все это очень дробит и множит фактическую сторону событий, мешает историку охватить ее в единой концепции.

Трудность увеличивается еще и потому, что древние и средневековые историки оставили нам в наследство как раз эту дробность: историю династий, монастырей, завоеваний, почти ничего не рассказав о самом народе. А ведь в то время, как и свои правители, и чужеземные завоеватели, и знать, и отдельные представители духовенства делили Армению, разрывали ее на части, обессиливали во внутренних распрях, — в это самое время в убогих подземных жилищах, тех самых, где, по слову поэта Исаакяна:

…у очага, перед огнем,

Гусаны наши пели песни и запивали их вином,

И в песнях славили победы, и пели гимн богатырям,

Врагам предсказывая беды, и поражение, и срам[55],—

(Перевод М. Зенкевича)

в этих убогих норах тысячелетиями жило и непрерывно трудилось на родной земле армянское крестьянство — историческая сила древнего армянского народа.

Историки почти не говорят о крестьянах в своих летописях, но если за Армению жадно боролись иноземцы и собственные князья, если к ней хищно тянулись Рим и Парфия, Византия и Персия, если ее непрерывно затопляли арабы, сельджуки, монголы, то потому, что она была лакомым куском, потому, что поля ее были тучны, нагорья покрыты садами, луга — стадами, а это было делом рук армянского крестьянства. В Армении было что грабить, было кого обкладывать податями, над нею выгодно было властвовать. За пять столетий до нашей эры наемные греческие войска, уходя из Месопотамии, прошли через Армению, и возвращение их описал Ксенофонт. Он подробно рассказал, как эти войска застали тогда в Армении плодороднейшую страну, еще без городов, с одними селами, где были и пшеница, и ячмень, и все виды домашнего скота, и мед, и пиво, и вино, и птицы, и плоды, и масло, и всякие благовония, и краски, и домашние ткани. Армянское крестьянство жило тогда в подземных норах, остатки которых как исторические памятники сохраняются в наши дни, и плоды его рук собирал через своего сатрапа персидский царь. Уже в этом коренное отличие древней Армении от античного мира, строившего свое хозяйство на труде рабов.

Судя по концепции, принятой академиками Б. М. Грековым и Я. А. Манандяном, древняя Армения знала рабов лишь как военнопленных, работавших большей частью в качестве «домашних слуг» у знати, но института рабства в ней не было. Основною производительною силою по этой концепции в Армении и в древности и в средние века были трудолюбивые полусвободные крестьяне — «шинаканы» или «рамики» — последнее название охватывает также и позднейший городской податной, полусвободный класс.

В феодальный период, когда уже выросли в Армении города и шел живой торговый обмен с соседними странами, положение крестьян стало тяжелее. Их облагали податями, кроме своих владетелей, также и все завоеватели, подчас по двое сразу; их опутывали десятки всяких местных налогов и отработок: они должны были отдавать часть урожая помещику, десятину (так называемый «птух») церкви. С половины VI века был введен, кроме натурального, и денежный поземельный налог. Чтобы получить деньги, необходимые для уплаты, крестьянам приходилось или за бесценок продавать свое добро, или идти в лапы к ростовщикам. Между сборщиками податей и ростовщиками они зачастую бились до конца дней своих, не в силах справиться с долгом. А за неуплату с ними жестоко расправлялись кредиторы — побоями, истязаниями, казнями. Рамиков, не имевших возможности платить дань, били, вешали, зимой бросали в ледяное озеро. И все-таки знаменитая армянская пшеница поспевала на полях и не только кормила завоевателей, собственных хозяев, ораву их челяди, сборщиков податей, ростовщиков, деревню и город, но и вывозилась за границу, вплоть до главного города арабского халифата Багдада.

В средневековой Армении мы видим и городских ремесленников, составлявших вместе с крестьянами несвободное сословие рамиков — «аназат» (азат — свободный, ан — частица отрицания). Когда был раскопан из земли и описан в трудах исследователей город Ани, наглядно открылось, что каждая группа ремесленников в Ани жила в особом квартале: были раскопаны специальные кварталы кожевников, плотников, кузнецов, седельщиков, оружейников и т. д. Эти ремесленники были объединены в производственные союзы, называемые «амкарствами» (амкарства сохранились со своим ритуалом в Закавказье даже до начала XX века!).

Работы армян-ремесленников в Ани, этом городе «всемирно известном»[56], стояли на очень большой высоте. Армян-каменщиков приглашала на свои строительства Византия.

«Продукция ремесленной и художественной промышленности, найденная во время раскопок, — пишет академик Манандян, — ярко показала, что культурная жизнь Ани и городов Багратидской Армении находилась на более высоком уровне развития, чем в средневековых городах Западной Европы» [57].

Это не безответственное утверждение. Крестьяне и ремесленники Армении, Грузии и Азербайджана в первое тысячелетие нашей эры прошли те процессы и создали те институты, которые у европейских ремесленников и европейского крестьянства наблюдаются намного позже, в XIV–XVII веках. Армянский народ, как и его закавказские соседи, имел древнейшие культурные традиции. Не забудем, что, когда он вышел на широкую историческую арену, многие азиатские страны еще были культурнее Греции. В предисловии своем к биографии Плутарха С. Я. Лурье пишет:

«В VI веке Восток еще был значительно культурнее Греции, и передовые люди Греции, желавшие просветиться, ездили на Восток — в Египет и Вавилон»[58].

Добавим от себя — и в Индию и в Палестину, как сделал в свое время один из глубочайших эрудитов греческих, Пифагор. С этим Востоком народы Закавказья имели многочисленные связи. Армяне могли учиться мастерству и у соседних древнеазиатских народов, как позднее и у лучших греческих и еврейских мастеров, которыми заселялись еще при Арташесидах (Тигране II и др.) строившиеся армянские города. Из глубин Китая, намного опередившего Европу в ряде производств (шелк, бумага, лак), в ряде искусств (живопись, резьба, книгопечатание), в обработке земли, еще в древности в Армению эмигрировали целые княжеские роды с многочисленными челядинцами и войсками, — и трудно допустить, чтобы общение с Китаем не оставило в Армении никаких следов, никаких навыков, никакого опыта, занесенного на новое место с далекой родины, так же как невероятно, чтобы более поздние торговые связи армян с Индией, Персией и Аравией не обогатили взаимно их народы. Мы находим трогательную характеристику китайцев у отца армянской истории Моисея Хоренского. Он пишет о них с той чудесной конкретностью, с тем знанием, какое предполагает и личное знакомство и общение между народами.

«Тчены (то есть китайцы), — пишет Хоренский, — миролюбивее всех народов, живущих на лице земли… Дивна и страна их обилием всех плодов. Она украшена всеми растениями; богата шафраном, шелком, павлинами; в ней множество диких коз… говорят, что фазан, лебедь и тому подобное, составляющее у нас изысканную пищу, и то для немногих, там — пища общая. У вельмож счета нет драгоценным камням и жемчугу. Одежда, считаемая у нас роскошною и не многим доступною, у них во всеобщем употреблении. Это — о земле Тченов»[59].

Сказки армянские с древнейших времен тоже повествуют и о Китае («Чинмачина») и о Египте («Мсыр»).

Между правителями восточных стран почти непрерывно велись войны. В самой Армении распри и борьба за власть разрывали древние нахарарские роды; но глубокие классовые связи, вызванные общностью нищеты, задавленности и беспросветного труда, соединяли армянских ремесленников и армянское крестьянство с тружениками соседних стран — Грузии и Азербайджана.

Армянское крестьянство, начиная с VII века, почти непрерывно восстает против своих эксплуататоров. И вот что удивительно и заслуживает стать предметом специального изучения советских историков: в Иране восстал Маздак, создатель своеобразнейшего учения «общности имущества»; его учение воскресил и обновил в IX веке знаменитый революционный вождь азербайджанского крестьянства Бабек. Как и Маздак, последователи Бабека внешне связывали свои революционные лозунги с особым, религиозным сектантством, корни которого уходят в глубь зороастризма. В то же время в Армении крестьянство восстало, выдвинув в VII веке в учении христианской секты «павликиан» (названной так по имени вождя движения Павла-Погоса) идеи, очень близкие к маздакизму: отрицание частной собственности, общность имущества, общинные порядки, отрицание церковных обрядов и т. д., хотя сами павликиане эти идеи относили к раннему христианству, а церковь считала их одним из проявлений еретического христианского сектантства. Ясно, что и здесь и там эти восстания разоряемого податями и измученного крестьянства по существу направлены были против одних и тех же сил — помещичьей знати и духовенства, и, разливаясь, они захватывали и соседние народы.

Движение павликиан[60] длилось в Армении с перерывами около трех веков, а на смену ему в X веке вспыхнуло новое восстание так называемых «тондракийцев»[61] (по имени деревни Тондрак, где оно оформилось), выставившее примерно такую же программу, что и павликиане в Армении и хурремиты[62] в Азербайджане, и направленное против того же класса угнетателей. Невыносимо тяжкое положение крестьян, вымиравших от голода целыми областями, было характерным явлением тех веков и для Китая. В этой связи нельзя не упомянуть об одном факте.

В XI веке, почти тотчас за крестьянскими войнами в Закавказье и Малой Азии, в Китае происходил интереснейший социальный эксперимент. Замечательный государственный деятель, родившийся в 1027 году, Вань Ань-ши в течение пятнадцати лет пытался осуществить одну за другой ряд социальных реформ[63]. Были голод и мор, несколько лет неурожая, население обнищало, вымирали целые деревни, и китайский император разрешил Вань Ань-ши действовать. Вань Ань-ши обложил огромным налогом богатых, для «равенства между бедными и богатыми»; покрыл северные урожайные провинции «государственными складами», куда ссыпалось все зерно, а потом распределял его равными долями по южным голодающим провинциям; ввел кредитование беднейших крестьян в виде займов «под зеленые побеги»; раздавал семена для посева, создав для этого специальный фонд; наконец начал в Китае ряд колоссальных общественных работ (строительство дорог, мостов и т. д.), втянувших огромное число безработных. Он посягнул даже на четыре священные классические книги Китая, создав к ним свой собственный комментарий. В. И. Ленин писал о Вань Ань-ши, ссылаясь на определение Плеханова, что он «китайский преобразователь XI века, неудачно введший национализацию земли»[64]. К сожалению, историки ни разу еще не пытались разработать вопрос о возможном взаимодействии этого опыта с Ближним Востоком и Закавказьем, об отражении его в азиатском фольклоре, о некоторой идейной общности и даже сходстве судьбы этого эксперимента с идеями и судьбами крестьянских восстаний в Азербайджане и Армении, а между тем сейчас каждый факт исторического взаимодействия между нами и великим китайским народом, пошедшим по пути коммунизма, особенно интересен и дорог. Сходство проявляется и в том, как относятся армянские, азербайджанские, китайские, персидские и арабские ранние источники к этим событиям. При всей разнице религий и культур историки, писавшие о них, принадлежали одинаково к классу собственников, правящему классу, официальному духовенству или зависели от них. В Армении — это князья, католикосы и другие духовные лица; в Азербайджане, Персии и Аравии — слуги халифата, министры в лице, например, Низамульмулька; в Китае — ненавидящие все революционное консервативные историки. И все эти писатели, все без исключения, пишут о восставших с глубокой яростью, с отвращением, пытаясь очернить их учение, клевеща на их цели.

Крестьянские восстания в оболочке религиозного сектантства, но вызванные невыносимым экономическим гнетом и защищавшие реальные интересы тружеников, характерны и для европейских государств, но там они вспыхивали главным образом в XVI веке. Вот что говорит об этом Ф. Энгельс:

«Революционная оппозиция против феодализма проходит через все средневековье. В зависимости от условий времени она выступает то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде вооруженного восстания».

И немного выше:

«Во время так называемых религиозных войн XVI столетия вопрос шел прежде всего о весьма положительных материальных классовых интересах, в основе этих войн также лежала борьба классов… Если эта классовая борьба носила тогда религиозный отпечаток, если интересы, потребности и требования отдельных классов скрывались под религиозной оболочкой», то происходило это потому, что в средние века все науки превратились в отрасли официального богословия, и поэтому «…революционные, социальные и политические учения должны были представлять из себя одновременно и богословские ереси»[65].

Восток опередил в этом отношении Европу на несколько столетий. Но только ли опередил? Корни исторических процессов уходят обычно в бездонную глубь времен. Чтобы не брать на себя ответственности за смелую мысль, процитируем академика Манандяна:

«Армянские секты павликиан и тондракийцев, подвергавшиеся в Армении жестоким преследованиям, периодически выселялись в Болгарию и другие страны, где они, если не бросили семя, уродившееся в богомильство и далее в альбигойство, то вызвали новое брожение и потоками своей крови оплодотворили почву для более счастливых европейских реформационных движений»[66].

Это не значит, разумеется, что они стали каким-то решающим фактором в зарождении «крестьянского социализма» в Европе, вызванного общими социально-экономическими условиями своего времени.

Ту же параллель можно провести и в устройстве цехового института. В наших среднеазиатских республиках цехи были уже очень давно, имели свои узаконенные правила и обычаи, свои празднества и театрализованные шествия. В Грузии своеобразный цеховой институт представляли собой амкарства — профессиональные ассоциации ремесленников, сохранившиеся до начала XX века. Корни цехов уходят глубоко в прошлое. Организацию цехов, ритуал их, связанный с излюбленным числом «четыре», с особым уважением к кожевенному делу как ведущему, со статутом мастеров, подмастерьев и учеников, можно проследить на Востоке до X века, а в Китае и еще того ранее. Разумеется, у нас нет данных, чтобы ставить знак равенства между среднеазиатскими ремесленными братствами, закавказскими амкарствами и древними цехами на Востоке, но организация их не могла не возникнуть под воздействием более древней культуры. Одно несомненно: как крестьянские войны, так и цехи были в Армении и в ряде других стран Закавказья, Средней Азии и Ближнего Востока намного раньше, чем в Европе, хотя, если быть точными, может быть, следовало бы не называть их цехами, а говорить о профессиональной организации ремесленников.

Интересно отметить, как именно армянские трудовые классы, крестьяне и ремесленники, никогда не замыкавшиеся в какой-либо национальной ограниченности, широко отзывавшиеся на революционные брожения соседних народов, — именно они-то и оказались наиболее стойкими носителями идеи национального единства, обнаружили удивительную верность родной земле и родной культуре. А в то же время армянским переселенцам, как и армянскому крестьянству, остававшемуся на родине, присуще было постоянное историческое тяготение к великому русскому народу, характерное и для закавказских соседей Армении — Грузии и Азербайджана.

Сношения армян с Россией начались очень давно. Учебник «Истории армянского народа», выпущенный в 1951 году Академией наук Армянской ССР, указывает, что:

«… до IX века общение армян со славянскими племенами носило случайный характер. После IX века сношения армян с русскими и через Кавказ, и через Черное море, и через Балканы принимают уже постоянный характер».

И. М. Карамзин в своей «Истории государства Российского», основываясь на показаниях летописца начала XIII века («Киево-печерский патерик»), пишет об армянах-врачах в древнем Киеве:

«Во времена Мономаховы славились в Киеве Армянские врачи: один из них (как пишут), взглянув на больного, всегда угадывал, можно ли ему жить, и в противном случае обыкновенно предсказывал день его смерти»[67].

В Киев, мать городов русских, стекались вместе с византийцами и армянские ремесленники, ученые, каменщики, живописцы и преследуемые у себя на родине сектанты: так на Киевской Руси были даже основаны павликианская и тондракийская общины. В упомянутом мною учебнике приводится целый ряд примеров культурных взаимодействий армян и русских в Х — XIII веках: армяне переводят с русского на армянский «Житие Бориса и Глеба»; русские переводят с армянского на русский «Житие Григория Парфянского (Просветителя)», «Житие блаженных дев». Этот литературный интерес отражается и в живописи:

«Среди фресок храма Спаса-Нередицы в Новгороде Великом находились изображения Григория Армянского (Просветителя) и Девы Рипсимии».

В московском храме Василия Блаженного есть притвор «Григория, просветителя Армении». В то же время русские иконописцы в XIII веке доходят до Армении и оставляют в армянских церквах следы своей деятельности:

«Одна из лучших церквей Ани была расписана русским иконописцем».

Насколько такие связи не были случайными, показывает процесс их расширения из века в век, участие в них армян, переселившихся в западные государства: «В XV–XVI вв. армяно-русские экономические, культурные и политические сношения» велись не только через армян, живших на Ближнем Востоке и в Закавказье, но «и через посредство крымских и польских армян. В битве при Грюнвальде (1410), когда объединенные русско-польские войска нанесли сокрушительное поражение немецким тевтонским рыцарям, бок о бок со Смоленскими полками сражались и армянские отряды, набранные из жителей европейских армянских колоний». Каждое завоевание Россией городов, где имелось армянское население, сопровождалось восторженным отношением этого населения к русской армии как освободительнице. Так было при завоевании царем Иваном IV в 1552 году татарской столицы Казани, а в 1556 году Астрахани. Так было и в последующие века при завоевании Карса, Еревана, Эрзрума и т. д.

История Армении в последующие века, XVII и особенно XVIII и XIX, — это летопись мучений армянского народа под игом персидских и турецких завоевателей. Многочисленные послания армянских католикосов к западноевропейским правительствам и «братьям христианам» с мольбою о помощи остаются тщетными.

В 1801 году к России присоединилась Грузия. В Восточной Армении, граница которой приблизилась к России, выросли надежды на помощь своего великого соседа.

Еще в XVIII веке сюникский князь Исраэл Ори[68] поехал в Россию, добился приема у Петра I и, рассказав ему о положении дел в Персии, просил военной помощи, обещая поднять армян. Петр Великий действительно выступил в 1722 году против Персии. Тем временем армяне, соединившись с грузинами, под водительством армянского полководца-патриота Давид-бека, подняли восстание. На короткое время (1722–1728 годы) Давид-беку посчастливилось продержаться независимым в своем княжестве, но персы жестоко отомстили армянам. Эти события были экранизированы у нас в фильме «Давид-бек» по роману Раффи, переведенному на русский язык, и отражены в большой героической опере композитора А. Тиграняна «Давид-бек», найденной посмертно в его архиве и хорошо завершенной музыкантом Г. Будагяном.

Обращались армяне за помощью и к Екатерине II. Она послала им войска под командованием Валериана Зубова. По открытым недавно архивным документам, опубликованным историком Абгаром Иоаннисяном в его большом труде «Россия и армянское освободительное движение в 80-х годах XVIII века» (Ереван, 1947), Екатерина II серьезно задумывалась даже о создании независимого «армянского царства». Вот что пишет по этому поводу Абгар Иоаннисян:

«Все материалы свидетельствуют с полной несомненностью, что русская дипломатия, всерьез занималась в то время вопросом о создании из земель, подвластных Ирану, армянского государства, намечая даже в будущем возможность расширения границ воссозданной Армении за счет населенных армянами турецких провинций. План этот являлся при этом не только личным проектом Г. А. Потемкина. Он полностью поддерживался коллегией иностранных дел и, в частности, таким видным и влиятельным дипломатом и государственным деятелем, как Безбородко».

В 1785 году из-за осложнившейся политической обстановки на Кавказе план этот был, впрочем, оставлен. Войска Зубова были отозваны, а персы в отместку опять опустошили Армению в 1796 году.

Однако же тяга к великому соседу не обманула армян. В 1826 году Персия выступила против России, вероломно арестовав русского посла, и в начавшейся войне русские разгромили персов. По Туркманчайскому договору в 1828 году к России перешла вся Восточная Армения, а персидское правительство обязалось беспрепятственно отпускать армян переселяться в Россию. Во время последующей русско-турецкой войны, при взятии русской армией Карса и Эрзрума, армянская молодежь всячески помогала русским войскам. Сохранился прелестный рассказ Пушкина о том, как страстно тянулись армяне оказать эту помощь, сразиться в рядах русской армии, принять участие в великом деле освобождения родины:

«Мы въехали в Каре… Часовой принял от меня билет и отправился к коменданту. Я стоял под дождем около получаса. Наконец меня пропустили. Я велел проводнику вести меня прямо в бани… Мы остановились у одного дома довольно плохой наружности. Это были бани. Турок слез с лошади и стал стучаться у дверей.

Никто не отвечал. Дождь ливмя лил на меня. Наконец из ближнего дома вышел молодой армянин и, переговоря с моим турком, позвал меня к себе, изъясняясь на довольно чистом русском языке. Он повел меня по узкой лестнице во второе жилье своего дома. В комнате, убранной низкими диванами и ветхими коврами, сидела старуха, его мать. Она подошла ко мне и поцеловала мне руку. Сын велел ей разложить огонь и приготовить мне ужин. Я разделся и сел перед огнем. Вошел меньшой брат хозяина, мальчик лет семнадцати. Оба брага бывали в Тифлисе и живали в нем по нескольку месяцев. Они сказали мне, что войска наши выступили накануне и что лагерь наш находится в 25 верстах от Карса. Я успокоился совершенно. Скоро старуха приготовила мне баранину с луком, которая показалась мне верхом поваренного искусства. Мы все легли спать в одной комнате; я разлегся противу угасающего камина и заснул в приятной надежде увидеть на другой день лагерь Паскевича.

Поутру пошел я осматривать город. Младший из моих хозяев взялся быть моим чичероном. Осматривая укрепления и цитадель, выстроенную на неприступной скале, я не понимал, каким образом мы могли овладеть Карсом. Мой армянин толковал мне как умел военные действия, коим сам он был свидетелем. Заметя в нем охоту к войне, я предложил ему ехать со мной в армию. Он тотчас согласился. Я послал его за лошадьми… Через полчаса выехал я из Карса, и Артемий (так назывался мой армянин) уже скакал подле меня на турецком жеребце, с гибким куртинским дротиком в руке, с кинжалом за поясом, и бредя о турках и о сражениях»

(«Путешествие в Арзрум»).

Странным образом этот юноша, реальный спутник Пушкина, воскрес через два десятка лет в замечательном романе Хачатура Абовяна «Раны Армении» — первом романе, положившем начало новой армянской литературе.

Крепость Каре русским войскам пришлось снова обагрить своей кровью через несколько десятков лет, в ночь с 5 на 6 ноября 1877 года. Ночной штурм Карса — один из самых блестящих эпизодов русской военной истории. Современники рассказывают о нем как о беспримерном:

«Событие это беспримерно не только в летописях нашей военной истории, но и в истории всех народов. Никогда и нигде до сих пор не штурмовали ночью такой крепости. А крепость эта была поистине могущественна. В ней природа тесно сплотилась с искусством; четырнадцать отдельных фортов и батарей при 303 орудиях, с 20 000 гарнизоном составляли грозную силу, против которой мы имели всего 35 батарей, 48 эскадронов и сотен и 138 орудий; соединительные траншеи, волчьи ямы, фугасы дополняли силы долговременных построек, возведенных, кстати сказать, английскими и немецкими инженерами». Два генерала армянского происхождения тоже принимали участие в этом штурме — граф М. Т. Лорис-Меликов и И. Д. Лазарев. Среди русских солдат, бравших Каре, были овеянные славой севастопольцы. В штурме участвовали грузины, имеретинцы и абхазцы, дравшиеся с безумной храбростью. В одну ночь Каре был взят, убито до 3 тысяч турок, захвачено в плен до 9 тысяч, среди них 5 пашей и 800 офицеров. Когда коменданта цитадели Гусейн-бея спросили, почему турки не сдали Карса без боя, чтобы избежать кровопролития, Гусейн-бей хмуро ответил: «Такую крепость, как Каре, нельзя было сдать без боя»[69].

До такой степени защищен был Каре природой и искусством инженеров!

Хотя Восточная Армения, войдя с 1828 года в систему старой, самодержавной Российской империи, и подпала под обычную политику царизма, политику подавления и разделения «инородцев», как тогда говорилось, но все же это был переход из азиатского средневековья в более передовые экономические и культурные условия, и в этих условиях армяне неизмеримо выиграли. Важным ключом к этому выигрышу послужил русский язык. Приобщившись к нему, армяне после отсталой азиатской Персии оказались вдруг в очень высокой общественной среде. Их молодежь, студенчество, интеллигенция встретились с русской молодежью, студенчеством, интеллигенцией, а эти передовые слои русского народа были полны революционного брожения, воли к борьбе за улучшение и перестройку жизни, воли к свободе. Большие мировые горизонты раскрыла перед армянами русская книга, великая русская литература.

Я уже упомянула о «реальном спутнике» Пушкина, воскресшем через два десятка лет. Когда генерал Красовский во главе русских войск вступал в Ереван, в Эчмиадзине находился юноша, уроженец армянского села Канакер, получивший монашеское воспитание в монастырской школе, с суровой перспективой впереди — остаться монахом. Этот юноша был Хачатур Абовян, родоначальник новой армянской литературы. Можно с уверенностью сказать, что если б не воздействие русской культуры, если б не русское художественное слово и великая его сила, вряд ли принял бы на свои плечи молодой Абовян единоличный подвиг создания родной литературы, да и вряд ли смог бы его осуществить.

До этого времени образование в Армении носило церковный характер. Книги писались и печатались на древнеармянском языке, грабаре, уже малопонятном для народа. В потрясающем предисловии к своему роману Хачатур Абовян рассказывает:

«Мне пришлось иметь учеников, и какую бы армянскую книгу я им ни давал, они ничего не понимали; между тем русские… книги они понимали и охотно читали. И это было весьма естественно, потому что в этих книгах говорилось о любви, о дружбе, о привязанности к отчизне, о смерти, о борьбе и т. д., между тем в армянских книгах — только о боге и святых. Но ведь и среди армян бывали герои, с жизнью и деятельностью которых следовало познакомить общество… Безотрадное положение армянской литературы причиняло мне такую боль, что я часто искал уединения, скитался по горам и долинам, размышлял и обдумывал… Я решил во что бы то ни стало написать какое-нибудь произведение, восхвалить в нем свой народ, рассказать о деятельности какого-нибудь национального героя; но для кого писать? Ведь народ не поймет моего языка!.. Как же быть-то? С кем я ни говорил, все были того мнения, что наш народ не охотник до просвещения, что наш народ не любит читать, но я видел, как этот же народ нарасхват читает „Робинзона“ и „Повесть о медном городе“. Знал я и то, что у всех известных народов два языка — старый и новый.

Я знал также, что на свадьбах, на собраниях, на базаре, на улицах народ наш с большим удовольствием слушает слепых певцов — ашугов. Долго думал я и, наконец, решил отложить в сторону грамматику и риторику и самому сделаться таким же ашугом…»

Но диалектов вокруг было так много, что за пределами данной местности их тоже уже не понимали. В Карабахе говорили одним, острым и образным народным языком; в Нахичевани на Дону (где была большая колония армян) — другим, перемешанным с крымско-татарскими словами; в Аштараке — третьим; в Лори — четвертым; в Ереване — пятым. Хачатур Абовян остановился на ереванском, и время показало, что он был прав.

«И вот однажды, — продолжает Абовян свой рассказ, — распустив учеников на масленицу, начал я обдумывать все то, что с детства слыхал и видел… Вспомнил я тогда и своего Агаси — и выбрал его своим героем… Не успел я написать и одной страницы, как зашел ко мне приятель мой, доктор Агафон Смбатьян. Я хотел было спрятать лист, но не мог; он попросил прочесть ему. Я весь дрожал во время чтения; того и гляди, думал, я, покачает он головою, нахмурится, как другие, а затем если не в лицо мне, то про себя станет смеяться надо мною. Но не тут-то было! „Если так будете продолжать, — заметил он, — выйдет прекрасная вещица“. Мне хотелось от радости кинуться ему на шею и горячо поцеловать его. По уходе его я весь был поглощен вдохновением. Было 10 часов утра. О пище я совершенно забыл. Армения, как ангел, стояла надо мною и воодушевляла меня… До пяти вечера я не ел и ничего не пил… Домашние просили, сердились, но я не обращал на них никакого внимания. Когда я написал 30 страниц, природа взяла свое: глаза сомкнулись. Всю ночь мне казалось, что я сидя пишу… Пусть теперь зовут меня невеждой; у меня развязался язык, мой дорогой народ!.. Кто владеет мечом, пусть сперва отрубит мне голову, пусть вонзит этот меч в мое сердце, потому что, пока язык мой движется во рту, я буду кричать: „На кого это вы подняли меч свой? Разве вы не знаете армянского народа?“ Только бы ты, мой дорогой народ, полюбил еще не смелый язык твоего сына, полюбил бы так, как отец лепет своего ребенка!»[70]

Так родилась первая книга новой армянской литературы, роман «Раны Армении», где с детской чистотой и классической ясностью описаны народные обычаи (масленица в Канакере), нападение персидских феррашей на армянскую девушку, смелое вмешательство юноши Агаси, уход его в горы с группой смельчаков, где он начинает партизанить, видение древнего города Ани, начало персидской войны 1826 года, бегство Агаси в лагерь генерала Мадатова, служба его в русской армии и, наконец, вступление с генералом Красовским в завоеванный русскими Ереван. В этой первой книге новой армянской литературы, рожденной под воздействием передовой русской литературы, отразилась глубокая, выстраданная любовь армянского народа к русскому, характерная для всего последующего развития армянской классики. Народный поэт Армении Ованнес Туманян писал о Хачатуре Абовяне:

«Целую историческую эпоху, важный период истории дают „Раны Армении“… Армянский народ… устремив взор на Запад, молил о помощи то одну, то другую европейскую христианскую державу. Вековой опыт, ход истории и течение времени показали, что эти надежды и упования надо возлагать на Россию… Поистине восточная политика могущественной России и надежды многострадального армянского народа соответствовали друг другу… Со взятием Еревана к России присоединился армянский народ, находящийся по эту сторону Масиса, и с того дня в жизни и в истории армянского народа открылась новая эпоха. Осуществились вековые чаяния кавказских армян…»

«„Раны Армении“ — это и вопль патриота, исполненный скорби и стенаний, и национальная эпопея, дышащая силой и гордостью, и панегирик облагодетельствованного и спасенного, полный слез радости, благодарственных возгласов и благословений… И в этом секрет того, что она у нас считается священной книгой» [71].

Хотя Абовян не пишет о том, как труден был ему его подвиг, но сейчас, изучая в Литературном музее Армянской Академии наук в Ереване рукопись его романа, мы как бы присутствуем при рождении литературного армянского языка, ашхарабара, который вовсе не вышел готовым из-под пера писателя, — Абовян трудился над ним, тщательно отшлифовывал его, выбирая слова, приспособляя и развивая синтаксис.

Но самое главное, решающее, великое значение этой книги было в найденном Абовяном основном ее человеческом содержании, том простом, первом, что двигает людскою историей, составляет нерв жизни и отдельного человека и целого народа. Абовян нашел не «побочную» тему, не случайный материал, не голую выдумку, хотя бы и остроумную, нет, — но по примеру тех русских книг, где он читал «о любви, о дружбе, о привязанности к отчизне, о смерти, о борьбе», армянский писатель нашел основную тему — тему о родине, о борьбе за свободу народного развития. И он понял, что создание родной литературы невозможно без правды, без реального знания родной жизни, и прежде чем засесть писать, он «начал обдумывать все, что с детства слыхал и видел», то есть действительный опыт жизни.

Роман Абовяна имел огромнейшее значение для армян. Он указал реалистический путь развития всей новой армянской литературе. Аштаракский писатель Перч Прошьян рассказывает, как однажды, когда он, молодым человеком, промокнув от дождя, постучался в Тбилиси к своему земляку, тот положил перед ним только что изданный томик «Ран Армении» (он вышел из печати уже после смерти Абовяна). Прошьян погрузился в чтение и с первых строк испытал настоящее потрясение.

«И чего только не происходило со мной! Хорошо, что хозяин дома ушел и при мне никого не было, а то стоило бы меня связать и отправить в дом сумасшедших»,—

рассказывает он в своих воспоминаниях. А когда хозяин вошел в комнату, он обрушился на него: «Скажи, что это? Что делает с нами Абовянц?»[72] И тут же захотел продолжить дело, начатое Абовяном.

«Купил я в магазине бумаги и чернил, на пять копеек хлеба взял в пекарне и на целый день заперся в своей комнате. Превратив свое колено в стол, писал. Писал я „Сое и Вартитер“».

Аштаракская повесть Перча Прошьяна до сих пор служит в своем роде энциклопедией деревенских армянских обычаев Аштарака. Он тоже не выдумывал. Под влиянием Абовяна он брал жизнь, реальную жизнь, какой она была вокруг него.

Огромным было значение «Ран Армении» и для Микаэла Налбандяна, блестящего армянского публициста, одного из интереснейших революционных демократов середины прошлого века в России. Принадлежавший ему экземпляр романа весь испещрен его замечаниями, а сам он называл Абовяна «замечательным сыном армянского народа»[73]. Микаэл Налбандян был другом Герцена и Огарева, встречался с Бакуниным и И. С. Тургеневым, сидел одновременно с Чернышевским в Петропавловской крепости и умер в ссылке от чахотки. Вот что писал М. А. Бакунин в письме к жене своего брата, И. С. Бакуниной, 16 июня 1862 года о Налбандяне:

«Он золотой человек — весь душа и весь преданность…»

И в письме к самому Налбандяну от 24 апреля 1862 года:

«…вы так полюбились старому Тургеневу…»[74]

Очень высоко ценили Налбандяна Герцен и Огарев. В совместном своем письме к Серно-Соловьевичу они рекомендовали его в сердечнейших словах, полных высокой моральной оценки:

«…золотая душа, преданная бескорыстно, преданная наивно до святости…»,

«…преблагородиейший человек; скажите ему, что мы помним и любим его».

А в письме к Тургеневу А. И. Герцен еще раз подтвердил эту оценку:

«…записку эту тебе доставит благороднейший и добрейший доктор медицины и армянин Налбандов. Прими его мило; он вполне заслуживает»[75].

Не забудем, что «преданность до святости» относится к революции, что все это писалось революционными демократами Герценом и Огаревым в 60-х годах прошлого века. Всей своей деятельностью, своим прекрасным и чистым творческим обликом, своей принципиальностью, своими неутомимыми, страстными выступлениями в армянском журнале «Северное сияние» против реакционных сторон тогдашней армянской жизни, против буржуазии, кулачества, духовенства, наконец своей смертью борца Налбандян завещал армянам помнить об основных потребностях народа, служить им, быть в неотрывной связи с передовым фронтом великой русской культуры. И завет его не остался бесплодным. Поколения передовой армянской молодежи воспитались на его статьях. Много армян, ставших позднее большевиками, обязаны первым пробуждением своего революционного сознания литературному наследству Налбандяна. Воспитывающее влияние оказало оно и на передовой отряд армянских писателей.

В стихах армянских поэтов начинают звучать гражданские мотивы. Талантливая поэтесса Шушаник Кургинян[76], родом из города Александрополя, под влиянием революции 1905 года пишет стихи, направленные против «ликующих и праздно болтающих». Прямым учеником Налбандяна называет себя первый армянский пролетарский поэт Акоп Акопян[77], выдвинувшийся в конце прошлого века. Если в стихах Кургинян социальные мотивы затронуты еще наивно и несмело, окрашены жалостью и жертвенностью, то поэзия Акопяна уже настоящая поэзия борьбы. С 1904 года Акопян — в рядах фракции большевиков РСДРП; он ведет пропагандистскую работу, откликается на политические события живыми и яркими стихами, бичует «националистов», «эстетов», ушедших от жизни, вводит в поэзию тему индустриального труда. Он сам сказал о себе, что своими стихами пел:

…бодрости песнь тем, кто духом упал…

Потрясавшую землю я пел мировую грозу…

Человечества веру воспел в грядущий путь…

Чудеса я воспел, рожденные в жестких руках,

Победной борьбы этих рук величавый размах[78].

(Перевод Н. Тихонова)