Признание

Признание

В университете Олд Даминиан (штат Вирджиния), где я читала курс лекций в рамках Программы исследования женских проблем, мне неожиданно задали вопрос: «Как вы относитесь к тому, чтобы ввести в школах курс „Гомосексуализм. История, настоящее и будущее“»? Я стараюсь быть осторожной. Отвечаю, что, насколько мне известно, в некоторых школах Калифорнии такой факультативный курс уже есть. Меня поправляют, что, мол, не только в Калифорнии, он экспериментально ведется и в ряде школ Нью-Йорка. И тоже факультативно. Но вопрос поставлен по-другому: как сделать предмет обязательным, чтобы каждый школьник знал основы гомосексуализма, как, скажем, математику или географию. Я пытаюсь от ответа уйти, говорю о том, что пусть каждая школа решает этот вопрос сама. Но меня прижимают к стенке: гей-знания в каждую школу, я — за или против? «Против», — наконец устав от этой борьбы, честно говорю я.

На следующий день меня вызывает к себе директор Программы. Она огорчена. Я ей по-человечески симпатична. И курс мой ей нравится. Но она не знает, что делать: на меня поступило заявление, подписанное тремя студентками. В нем изложен описанный выше эпизод. И как будто бы риторический вопрос: может ли человек, недостаточно разделяющий проблемы секс-меньшинств (в данном случае лесби-анизма), преподавать на кафедре женских исследований? Она умоляет меня впредь не спотыкаться на политкорректности, быть предельно осторожной, а подписанток обещает успокоить сама. Позже я узнаю, как она меня защищала. Смысл аргументов сводился к тому, что я прожила большую часть жизни при социализме и воспитывалась под влиянием идей марксизма-ленинизма. Отсюда некоторая ограниченность (читай — убогость) моих воззрений.

Доносительство в американских университетах, как я уже писала, дело обычное, оно меня хоть и расстроило, но не слишком удивило. Меня впечатлила эффективность пропаганды гей-культуры.

Через пару лет я попадаю в школу небольшого городка Александрия, недалеко от Вашингтона, на дискуссию под названием «Дети, усыновленные однополыми супругами. За и против». Меня поражает, что школьники 13-14 лет принимают как само собой разумеющееся существование гей-семей. Спорят они уже о следующей стадии: как идет воспитание приемных детей в таких семьях.

Кто-то считает, что гей-семья оказывает влияние на сексуальную ориентацию ребенка, и это не очень хорошо. Но другие, и их большинство, уверены, что у однополых родителей меньше конфликтов, чем у двуполых, а значит — атмосфера в таких семьях для детей более благоприятная.

Кстати, когда Билл Клинтон выиграл президентские выборы в 1992 году, свой первый день в Овальном кабинете он начал с проблем секс-меньшинств. Ему это поставили в заслугу. На очередную гей-демонстрацию перед Белым домом он не смог приехать, но послал своего представителя. На следующий день газеты распечатали статьи, осуждающие Клинтона за эту политическую ошибку. Они возмущались: своим отсутствием президент, хотя и не нарочно, но все же снизил уровень важности проблем гомосексуалистов.

В университетской среде не только сказать что-то против этого бурного распространения гей-культуры, но хотя бы просто побеседовать на эту тему считается крайне бестактным. Мне это удалось сделать только один раз, да и то не по моей инициативе.

Милейшая К., профессор на кафедре журналистики Мичиганского университета, занимает кабинет рядом с моим. Как-то я замечаю, что обычно жизнерадостная, улыбчивая, она вдруг стала грустной. И так несколько дней подряд. Я спрашиваю, все ли у нее в порядке. Она, как и положено американке, отвечает, что все «absolutelyfine». Ну, файн так файн.

Но через пару дней она сама приходит ко мне в кабинет и, отводя глаза в сторону, говорит, что вообще-то у нее есть проблема. Только она не может никому о ней сказать. Вот разве только мне, потому что я иностранка и у меня, как она полагает, может быть «иная ментальность».

Проблема ее кажется мне поначалу общеизвестной до банальности. Шестнадцатилетняя дочка влюбилась. У нее экзамены на носу, а она ни о чем не может думать, кроме своей любви. «А сколько лет было вам, когда вы влюбились первый раз?» — завожу я столь же банальный разговор. «Мне было пятнадцать, — отвечает К. — Но я только ходила в кино и на танцы. А ночевать приходила домой». Да, рановато, наверно. «Но ведь половина юных американок приобретает свой сексуальный опыт еще в школе, — успокаиваю я. — Мальчик что — одноклассник?» Она как-то странно на меня смотрит, отводит глаза в сторону. Потом, наконец, сдавленным голосом отвечает: «Это не мальчик». Ах, вот оно что. «Да пройдет, — говорю. — В детстве всякое случается. Вырастет...» — «Вырастет и останется лесбиянкой. Первый опыт, как правило, определяет сексуальную ориентацию». — «Да какой опыт у двух девочек...» — «Но ее любовница вовсе не девочка. Это опытная женщина, вполне искусная. Она была репетитором Кэт по немецкому и соблазняла ее долго и умело». Тут К. вдруг спохватывается: «Да, самое главное — пожалуйста, никому-никому». — «Ну что вы, — говорю я, — тайна есть тайна». Она смотрит мне прямо в глаза и говорит наконец то, что ее по-настоящему мучает: «Тайна — не лесбийская любовь Кэт. Тайна — мое к этому отношение. Я никому из своих университетских друзей не могу сказать, что огорчена этой связью. Меня строго осудят. Ведь гомосексуализм принято поддерживать, поощрять, но уж никак не осуждать».