Горькая память

Ярослава Сидорова

с. Елбань, Новосибирская область

Главная героиня моего повествования — сельская девочка, самая обычная, из большой крестьянской семьи, где помимо старшего брата и семерых младших сестренок, матери и отца, под одной крышей проживали бабушка и дедушка. И имя у нее очень распространенное для того времени — Лида. (По ее воспоминаниям, в классе, где обучалось в последний предвоенный год 17 детей, это имя носили четыре девочки). После войны она станет учительницей и долгие годы будет работать в начальной школе. Из многочисленных сестер выживут только трое, остальных унесут болезни. Брат погибнет в первый год войны. Отец останется лежать в чужой земле, убитый на подступах к Берлину. Похоронка на него придет в апреле1945 года.

Сегодня Лиды уже нет в живых, но остались ее воспоминания. Я использовала воспоминания не только моей героини, но и многочисленные рассказы ее ровесников, записанные и мной, и моими друзьями-краеведами.

А детства-то, кажется, и не было у меня

Осень сорок третьего выдалась ранняя и холодная. Уже в конце сентября дождь шел часто со снегом, темные тучи низко висели над посеревшими от воды избами, грязь хлюпала под ногами. Колхозный хлеб не был убран с полей, хотя работали с самого рассвета и допоздна: с четырех утра до десяти вечера. Почти все трудоспособные мужики ушли на фронт уже в первый год войны, ушли и брат Лиды с отцом. Не осталось и лошадей, за исключением нескольких «непригодных для фронта». Правда, в распоряжении колхозников оставались два старых трактора ХТЗ, которые без конца ломались, запчастей не было, и получалось, что эта техника создавала одни проблемы — ее было необходимо чинить любыми способами, чтобы не попасть под суд за саботаж.

Было бы неправильным утверждать, что людьми, в их стремлении убрать урожай, прополоть колхозные поля, падая от бессилия к концу дня, двигал лишь страх попасть под суд. Присутствовало искреннее желание помочь фронту, приблизить возвращение отцов и братьев с той, более страшной жатвы — где на полях оставались жизни бесконечно дорогих людей. Об этом говорят и Лидия, и все «дети войны», с кем пришлось нам общаться. Но люди находились в состоянии постоянной тревоги, особенно когда узнавали, что кого-то из знакомых осудили, даже за однодневный прогул. Таких случаев было много — наказания распространялись на «уклонистов от сельхозработ» и на школьных учителей.

Однажды утром Лида узнала, что в суд передано дело на ее любимую учительницу Тамару Васильевну Молеву, у нее была высокая температура, и она лежала в полубессознательном состоянии почти сутки, а в это время приказ по школе был издан. Позже, к счастью, разобрались и наказывать не стали, но выписка из приказа уже ушла в суд, Тамару Васильевну вызывали в район, беседовали. Решение об оправдании пришло не сразу. Можно представить, в каком напряжении жила в эти дни учительница.

Нам удалось найти в районном архиве два документа, подтверждающих такие случаи: Акт и выписку из приказа. Публикуем их полностью, сохраняя оригинальную орфографию и пунктуацию:

Акт[14]

1943 мая 26 мы нижеподписавшиеся директор Елбанской СШ Валов И.В. и счетавод школы Бусыгина А.С. с/листа составили настоящий акт на учительницу Елбанской СШ Молеву Т.В. в том что она 26 мая 1943 г. не вышла на работу. Несмотря на то что 25 мая был издан приказ по школе о включении в фронтовой декадник по завершении посевной 1943 года. И был составлен приказ по школе где было указано где, на какой работе должен находиться каждый сотрудник школы. Т. Малева с приказом и нарядом по школе была ознакомлена 25 мая, но 26 мая не выполнила приказ и наряд, чем нарушила трудовую дисциплину без уважительных причин. Прошу н/суд принять меры на основании закона от 26 июня 1940 года о прогулах.

Директор счетовод

«Выписка из приказа № 26 По Елбанской средней школе от 26 мая 1943 года За саботаж в проведении фронтового декадника и совершенный прогул 26 мая 1943 года учительницу Молеву Тамару Васильевну привлечь к судебной ответственности по закону от 26 июня 1940 года о прогулах и опозданиях.

Подпись____________________»[15]

Жестоко наказывали и за другие мелкие провинности. Горсть же зерна, вынесенного в дырявых сапогах, могла обойтись очень дорого. Горькая память сохранилась у многих старожилов села о женщине, которая сутками работала в поле на тракторе. Дома лежали с тяжелейшей септической ангиной четверо малолетних детей под присмотром ее старенькой матери. Мать до последнего верила, что их можно спасти, если лучше кормить. Именно эта надежда и толкнула ее на опрометчивый шаг — взять зерно, насыпав за пазуху несколько горстей. Обошлось. Повторила. Итог — увезли, взяв прямо на дороге, по пути домой. Чья-то «бдительность» убила целую семью. Дети вскоре умерли один за другим, бабушка ушла из жизни с последним внуком. А мать навсегда исчезла в одном из лагерей. Мы нашли свидетельство именно этого «преступления» в районной газете «Социалистическое льноводство» за сентябрь 1943 года, появившееся, видимо, вскоре после преступления трактористки.

«Штурвальная Елбанской МТС Мочалова М. П., работая в колхозе «1 мая», Петушихинского сельсовета, на обмолоте пшеницы неоднократно совершала хищения зерна. За расхищение колхозного хлеба Мочалова арестована. Следствие закончено и дело передано в Маслянинский народный суд

Районный прокурор, мл. советник юстиции

С.Преображенский»[16]

Лида знала Марию Мочалову, высокую и очень худую женщину, помнила ее сморщенное лицо, неестественно большие скулы и всегда больные глаза. Тем страшнее было узнать, что семьи не стало в одночасье. Поздним вечером, когда уже было совсем темно, мать взяла с собой Лиду, прихватила немного жмыха, несколько вареных в мундире картофелин и пошла к соседям. Картина, представившаяся Лиде, врезалась в память на всю жизнь: «Нетопленная печь, подвывание из-под лохмотьев на топчане, и пустой, какой-то неживой взгляд старухи с всклокоченными седыми волосами. А еще её немота потрясла нас — она так и не произнесла ни слова, из кривившихся в гримасе губ время от времени вырывалось какое-то мычание. Она сидела за дощатым, голым столом неподвижно, плечи опущены, просто сидела и смотрела в одну точку. Я тогда впервые узнала, как выглядит приближение смерти, ненужной, несправедливой»[17].

Мать Лиды после ареста соседки долго плакала по вечерам и буквально умоляла детей не брать ни зернышка колхозного хлеба.

Да Лида и сама понимала, какими могут быть последствия, хотя признавалась, что горсть-другую украдкой все-таки съедала, и сестры не могли удержаться от искушения проглотить горькие, набухшие от влаги и начинающие подгнивать зерна. Это и вызвало в конце концов тяжелую ангину и смерть самых младших. Четверо умерли с разницей в несколько недель. Сначала заболела пятилетняя Валя, у нее поднялась температура, все тело покрылось сыпью, она перестала есть, тихо, очень жалобно стонала. Потом те же муки постигли двойняшек — семилетних Катю и Нюру, последней ушла Зина. Глаза у бабушки не просыхали, она без конца прикладывала к лицу край своей старенькой рубашки, крестилась, что-то шептала. Молила, наверное, сохранить жизнь остальным. Была такая боль в семье, что не отпускала никого ни на один миг, пустоту не заполнял ни изматывающий труд, ни редкие письма от отца с фронта. Ему правды о детях жена не написала, он так и не узнал, что не только сын погиб, но и девочки. «Я часто по ночам слышала, как мама плачет». В 1943–1944 годах умерло в селе от этой ангины очень много детей. Болезнь бушевала по всем деревням района.

Во время войны тяжело работали не только взрослые. Школьники трудились под присмотром своих учителей в поле и на заготовке сена, занятия отодвигались до наступления морозов. И при первых признаках потепления вся школа снова выходила на трудовой фронт. Просыпаться Лиде всегда было тяжело, будила детей обычно бабушка. Ей было уже почти восемьдесят, она с трудом передвигалась по избе, к общественным работам не привлекалась, а вот все заботы о семье брала на себя. Затопив печь, сварив то, что называлось завтраком (затируху-похлебку из воды с мукой, кипяток, заваренный травами, иногда драники), она будила детей. Начинала со старшей. «Помню её широкие шершавые ладони, тихий хрипловатый голос и слова, полные нежности и боли — “вставай, дитёнок, пора, вставай”».

Лида встает, снимает с веревки над печкой домотканую поддевку и старую мамину кофточку, приятно ощущая идущее от них печное тепло. Но держится оно недолго, два шага от печки отойдешь и уже зябнешь. Дрова семья готовила зимой, когда было меньше работы. Валили деревья, выволакивали на себе к наезженной колее, там пилили на чурки и вывозили на санках домой. Кололи уже по настоящему морозу — так дерево легче поддавалось.

Разбитые грубые ботинки, штопаная много раз дедушкой шабурка[18], из которой Лида давно выросла, до последнего момента продолжают сушиться, разложенные и развешанные на припечке. Лида помогает собраться младшим, стараясь укутать потеплее, обматывая старенькими шалями, платками. Дедушка и мать уходили всегда раньше, старик иногда и вовсе не ночевал дома, он был кузнецом, одним на четыре деревни вокруг, работы из-за изношенных тракторов и жаток, которые без конца ломались, было столько, что не хватало суток.

У школы уже собрались ребятишки, окружив учительницу, слушали последние новости с фронтов, всем хотелось услышать, что «наша армия героически бьет фашистов, и скоро война закончится победой!» Как же хотелось дождаться этого дня, когда отцы вернутся домой, когда можно будет сытно есть и спать, спать, не боясь опоздать на работу!

Осенняя же уборка заканчивалась, когда «решение о её завершении принимала сама сибирская природа»: слякоть сменялась крепким морозом, снег, вчера еще мокрый, талый, грязный, превращался в одно прекрасное утро в жесткий, шершавый, режущий руки наст. Тогда начинались для детей учебные дни. Правда, «выходили в школу далеко не все, причина была в том, что последняя обувь разбита на поле, валенок на всех в семье не хватало, за прогулы занятий по причине отсутствия одежды, обуви — власть не карала. Получалось, что некоторые начинали первый класс три года подряд, а потом становились переростками, пережив очередную зиму без учебы, шли работать».

Кроме уборочных работ дети выполняли и другие не менее тяжелые обязанности, которые и взрослым не всегда под силу. Заготовка дров была одной из таких повинностей. Помимо того, что нужно было спилить деревья, вывезти из леса и расколоть для себя — иначе семья в условиях сибирских морозов и метелей не выживет, надо было и школу обеспечить топливом. Все делалось вручную, пил не хватало, точить их было нечем («оселки были не у многих, их берегли, давали соседям неохотно»). В заготовке дров, как правило, принимали участие ученики абсолютно всех возрастов и все педагоги. Но заготовить их в достаточном количестве никогда не получалось, поэтому школа отапливалась плохо, «даже вода в баке замерзала». «…Дрова в школу не вывезены, здание не отапливается, учащиеся и учителя занимаются в пальто и шапках, температура в классах ниже нуля…»[19]

Но были в «трудовых десантах» школьников военной поры и светлые моменты. «Начиная с пятого класса, мы летом выезжали на Костюшку (отделение Елбанского совхоза) на заготовку сена. Работа не была легкой, но мы радовались результатам своего труда. Особенно нравилось укладывать сухую траву в скирды: волокушами, на себе стаскивали копешки, а затем укладывали в стога. Два-три ученика, как правило помладше и послабее, наверху принимают навильники, а несколько человек подают снизу. Работали по пятнадцать часов, а то и больше, торопясь не упустить погоду, управиться до дождей. Когда солнце садилось, разводили костер и продолжали работать».

Меньше хотелось детям работать на прополке, что было тоже обязательным в летний период. Планы, которые доводились до старшеклассников, не отличались по объему от взрослых. Трудились весь световой день. «С утра мы начинали бодро, присев на корточки, продвигались вперед быстро. Только пугала площадь, казалось, невозможно все заданные гектары не только прополоть, а просто пройти, поэтому старались вперед не смотреть. А уже к обеду ползали на четвереньках, дергая сорняки. Спины не гнулись, ноги болели, руки в кровавых ссадинах, порезах. В солнечную погоду все страдали от головной боли — напекало, в дождливую пробирал озноб, одежда была мокрая насквозь. Но ни то, ни другое не было, по твердому убеждению руководства, основанием для прекращения работ. Но зато какая гордость охватывала, когда в районной газете появлялась заметка о нашей героической борьбе с сорняком!»[20]

«…многие школьники перевыполнили нормы выработки взрослых. Комсомолка Карева Валя за шесть дней прополола 55 соток. Дневную норму она выполняла на 160–170 %. Учащиеся 5–6 классов пропололи 10 гектаров льна. По восемь соток в день пропалывают ученицы Щенникова и Вершкова при норме 6 соток»[21].

Учительские будни

Когда Лиде исполнилось 16 лет, она была принята учителем начальной школы. В распорядке жизни мало что изменилось, те же колхозные работы, сено, дрова, прополка, жатва. Только добавилось ответственности за деревенских детей. Зимними вечерами при слабом свете керосиновой лампы подолгу готовилась к урокам, политинформациям, линейкам. Несмотря на множество трудностей (не было учебников, тетрадей; холод в классе, голодные глаза детей, известия о похоронках и многое другое) Лиде нравилась работа в школе.

«Мне помогало то, что я не слишком далеко опередила учеников в возрасте. Они относились ко мне очень хорошо, можно сказать, мы дружили. Я их жалела, любила. Когда становилось совсем холодно, мы устраивали зарядку прямо в классе, приседали, прыгали, хлопали ладошками. Им это очень нравилось, они сами часто предлагали сделать «переменку с физкультурой». Встречаясь со многими из них уже в 60—70-е годы, я слышала достаточно добрых слов о нашей школьной жизни. Было, конечно, не просто из вчерашней школьницы стать вдруг учительницей, но я очень старалась. Ходила пешком в районо, за тридцать с лишним километров. Мне очень помогали и советом, и литературой. Многие дети, особенно ученики первого-второго классов, после уроков не спешили домой. Мы разучивали стихи, песни. Вместе варили свеклу. Клубни делили поровну и съедали, а отвар смешивали с сажей — получались чернила. Писали на чем придется, приносили старые, еще довоенные газеты, использовали даже бересту. Иногда ребятишкам выпадали скудные подарки к новому году — кому карандаш, кому тетрадь». «Тетрадку исписывали от корочки до корочки, да и на обложке писали, когда заканчивались чистые листочки». Лида пришла учительствовать прямо со школьной скамьи не одна. Совсем молоденькие девушки, сразу после 9 класса, имевшие хорошие результаты экзаменов, все, по распоряжению районо, были направлены на педагогическую работу. Но жизнь учительниц военной и послевоенной поры была очень трудной. В архиве сохранилось много писем на имя заведующей районо Ф. Г. Кашиной, которые можно назвать криком о помощи. Одно из них приведем полностью:

«Фроня Георгиевна!

Очень Вас прошу, отпустите меня из района. Мне очень трудно жить здесь одной. Вы знаете, что я приехала поздней осенью, продуктов питания у меня не было, пришлось всю зиму выменивать картошку и другие овощи на вещи, которых у меня было очень мало. Сейчас у меня нет ни картошки, ни вещей. Огорода я посадить не могу, а без огорода не прожить. Затем дома одна мама, она нетрудоспособная, нигде не работает, я должна ей оказать материальную помощь, а сейчас я этого сделать не могу. В армии сейчас находятся сестра и брат, второй братишка, который ехал ко мне, я не знаю где, он наверное где-нибудь сидит в тюрьме, от него нет никаких известий. Дорогая Фроня Георгиевна, а сейчас еще одно горе. Вы знаете, наверное, что у нас сбежала счетовод, так вот она не выдала мне карточки на хлеб и сбежала. Я ходила несколько раз в сельсовет, но там говорят, что сделать ничего не могут, и я уже 5 дней как не получаю хлеба. Сегодня провела испытания в 7 классе по алгебре, написали работу на 100 %

Прошу Вас, Фроня Георгиевна, пожалуйста отпустите меня, Валов не возражает, чтоб меня уволили, он видит как плохо я живу, вечно голодная. Так же у меня порвалась вся обувь, весной я уже ходила чуть не босая, а сейчас даже нечего обувать.

Пока все. С приветом.

А.Х. Дьяченко»

Дальнейшая судьба этой девушки, эвакуированной из Ленинграда, нам неизвестна, хочется надеяться, что ее все-таки отпустили домой. Пожилые односельчане рассказывают, что эвакуированным было очень тяжело. В основном это были городские люди, совершенно не приспособленные к сельской жизни, да еще в суровых сибирских условиях. К тому же учителя находились под постоянным бдительным контролем власти. Директорам вменялось в обязанность следить за уровнем сознательности педагогов, их настроением, поступками, словами. Особенно за эвакуированными! И строчились доносы в виде докладных записок от отдельных учителей, директоров, просто «сознательных граждан». Вот, например, директор школы предлагает разобраться с учительницей К. М. Толкачевой, перечисляя «недопустимые для советского человека поступки», в которых она «замечена»:

«1. Отказ от участия в подписке на займ в коллективе

2. Вела и ведет работу по разложению трудовой дисциплины среди учителей и технических работников. Учительнице Фоминой предложила распустить Октябрятскую группу, заявляя при этом, что нечего нагружать себя лишней работой

3. Учительнице Фоминой рассказывала, что во время поездки в Новосибирск и Прокопьевск ходила в церковь, это посещение произвело на нее благоприятное впечатление

4. Учительница Фомина заявила, что если бы и дальше мы находились под влиянием Толкачевой, то нас всех бы судили.

5. Вступать в комсомол Толкачева категорически отказывается.

Вышеизложенные факты, заслуживают серьезного внимания и требуют немедленного вмешавательства с Вашей стороны.

Директор Коноплева»[22]

Читаешь документы того времени и удивляешься. Под суд — потому что не уложилась в отведенные пять дней на заготовку сена для личного хозяйства и пропустила общественные работы, тому, что никто не обращал внимание на то, что учительница оставалась еще и матерью, надо было кормить детей, отапливать избу, косить сено для своей единственной кормилицы, коровы. Мы, сельские жители, знаем с ранних лет, что покос — это очень трудоемкий процесс, даже при наличии техники, мужчин-механизаторов. Что могла успеть женщина в одиночку накосить и убрать за пять дней? А директор Никоновской школы написал сразу в две инстанции: в суд и в районо, видимо, следуя требованиям «реагирования» на подобные преступления:

«Зав. Маслянинским РайОНО т. Кашиной

От директора Никоновской НШ

Тимошенко Ф.И.

Докладная записка

Вторично ставлю Вас в известность о том, что учительницы Никоновской НШ, Толкачева К.М. и Бирюкова К.М. были мнойю отпущены в г. Сталинск в отпуск к родителям сроком с 3 по 11 июля 1943 года. Они же пробыли там до 19 июля, просрочив на 8 дней. Такое запаздание они объяснили мне тем, что якобы Вы им даль отпуск до 18, тогда как я об этом ничего не знаю.

Я прошу этот вопрос выяснить и если они нарушили труддисциплину, за это их надо привлечь к уголовной ответсвености.

Кроме этого 20 июля с/г учительница Крыжан Ал. Ив. не вышла на работу в школу, а пошла косить себе сено.

19 июля мною было ей предупреждено, о том, что 20 июля пойдем грести сено дл школьных лошадей. Однако она не пошла грести сено для школы, а пошла косить сено себе. Такие нарушения дисциплины я считаю прогулом и прошу оформленное мной дело передать в суд для привлечения к ответственности

Директор Тимошенко

23.7.1943 г.»[23]

А Толкачева, похоже, вообще «враг», ведь в более раннем документе мы прочли, что она и «в комсомол вступать категорически отказывается».

Очень недружелюбным, почти враждебным было отношение власти к немцам, выселенным в Маслянинский район. Даже на должность уборщицы в школу принимать на работу, их запрещалось. Эта директива рассылалась по всем районо под грифом «не подлежит разглашению».

Настороженное отношение было у власти и к другим национальностям, например к полякам. Их требовалось всех «учесть» и списки отправить в область…[24]

Культпоход в сиротсткий дом

В годы войны, начиная с 1942-го, в Маслянинский район стали прибывать дети — сироты, эвакуированные из Москвы, Ленинграда и других городов. Были открыты четыре детских дома: в Маслянино, в Никоново, в Пайвино, в Александровке. К сожалению, в архивах мы не нашли информации о том, как жили дети в них в годы войны. Но зато сохранились подробные отчеты о проверке детских домов в первые послевоенные годы. Предполагаем, что и тот, и другой периоды мало отличаются.

В архивах документов оказалось не так много, в основном отчеты о проверке жизни и быта детей.

Еще во время войны Лида со своими учениками к большим праздникам, например ко Дню Октябрьской революции, часто готовила концертную программу. Выступали обычно в сельском клубе. Народу было немного. Да и неуютно было в холодном, неотапливаемом помещении «сельского храма культуры»: «…на стенах копоть и грязь, неотремонтированные, с выломанными дверцами печи служат для сбора мусора. А если бы их можно было топить, то дров — ни полена» — так описывается ситуация в критической заметке «Вечером в Елбанском клубе» на страницах районной газеты. Трудно представить радостно-счастливые звуки песен и стихов в таких условиях, но детям хотелось праздника. Они мыли грязный дощатый пол, украшали хвойными ветками сцену. В репертуаре были стихи о Ленине, о Сталине и песни. Одну из них наши ребята в свое время записали со слов Лидии:

В чистом полюшке дороженька видна

Вся проторена до желтого песка.

Жизнь хорошая, как солнышка, ясна.

Не вернутся к нам ни горе, ни тоска.

По-над речкой расстилается туман,

Росы чистые упали на траву,

Я надену свой бордовый сарафан,

Я малины, красной ягоды нарву.

Молодая да веселая пройдусь.

Не вернется к нам ни горе, ни беда.

Я своей работой — славою горжусь.

Я — ударница колхозного труда.

Кто колхозную дорогу проложил?

Кто колхозную дорогу проторил?

Это Ленин нам дорожку проложил,

Это Сталин нам дорожку проторил![25]

В ноябре Лида со своими юными артистами отправилась в далекое село Александровку, в детский дом — «давать концерт». Вопрос решался долго, с трудом, но руководство, понимая важность инициативы, выделило лошадь и сани. Пятеро ребятишек и их юная учительница, зарывшись в сено, взяли курс на Маслянино. Ехали долго, но было весело, время от времени соскакивали с повозки и бежали рядом, чтобы согреться. К вечеру прибыли на место. Там их ждали — дети пяти-шести лет высыпали на улицу, нечасто к ним приезжали гости! Запомнилось Лиде насколько серьезными, совсем не детскими были лица малышей. Невероятная худоба, невозможность определить, мальчик перед тобой или девочка: головы обриты, вместо платьев рваные рубахи не по росту, короткие штаны, ноги у многих босые, в цыпках, коростах. Трудно было Лиду, видевшую и нищету, и голод своих подопечных, чем-то удивить, но здесь потрясения начались еще на входе в Детский дом. То, что она увидела внутри, мало походило на жилое помещение. «Холодно, грязно. Окна без стекол. Вместо кроватей деревянные топчаны без матрацев, с ворохом рваного тряпья. По стенам и тряпкам свободно снуют клопы. Ни одной игрушки или книжки мы не увидели, хотя в детдоме жили совсем маленькие дети. Хотя нет, одна девчушка захотела меня чем-то удивить, и потянула за подол со словами “Айда”! Я последовала за ней, к топчану, где, видимо, спала девчушка. Подойдя, она завернула тряпье и извлекла оттуда маленькое поленце. На конце его были нарисованы сажей два пятна неровных, глаза, и палочка — рот. Краской послужила сажа или обычная грязь — что-то черное. И прятала она свою единственную игрушку, потому что отберут».

Мы нашли в архивах папку с актами обследования детских домов отделом образования Маслянинского района. Вот результаты сухого отчета о проверке детских домов весной 1945 года:

«…детские дома в неудовлетворительном состоянии. В Никоновском и Маслянинском детских домах учебно-воспитательная работа запущена, посев не произведен, заготовка дров и ремонт — не проводятся. Воспитанники не обеспечены нательным и постельным бельем, одеждой. Директора детских домов от учебно-воспитательной работы самоустранились»[26].

А здесь результаты проверки уже в 1946 году того самого Александровского детского дома, куда с концертом ездили елбанские школьники:

«Для ремонта окон требуется стекло. Детский дом стекла не имеет. Побелка комнат не производилась. Будет производиться после полного ремонта здания.

Дров заготовлено 400 кубометров, подвезено 100 кубометров.

Детский дом имеет большую потребность в жестком и мягком инвентаре. В наличии имеются кровати и топчаны. Стульев, столов, скамеек имеется очень мало. Белья постельного имеется по одной паре. Зимней одежды для всех воспитанников не хватает. Валенки требуют ремонта»[27].

А вот как описывает автор документа внешний облик детдомовцев: «Рваные, непростиранные вещи. Дети спят в верхней одежде. Завшивленность 50 %.Чесотка».

Списки детей с пометками «сирота», или: «отец погиб, мать осуждена» позволяют предположить, что осуждена была женщина в военные годы за те же прогулы или колоски.

* * *

Завершая свое погружение в мир военного и послевоенного детства сельской глубинки, затерявшейся на сибирских просторах, испытываю настоящую боль. Боль за детей, не познавших радостей, свойственных возрасту: не было беззаботности, которая и делает людей счастливыми в начале жизненного пути. Не было нормального питания, одежды, счастья в глазах изможденных матерей. Тяжелый труд стал для них обязательным условием выживания.

Понимаю, что война во многом определила трудности жизни. Но разве была сытой деревня в довоенные годы? Крестьяне встретили войну, уже будучи раздетыми, разутыми и голодными. Власть выкачала все, что можно у крестьян: ни одежды, ни запасов продуктов, ни хлеба, ни мяса. А война отобрала и самих мужчин. Дети приравнялись к взрослым. Изнурительный труд, хроническое недоедание, смерть братьев и сестер. Жизнь в постоянной работе и тревоге делала их не по годам взрослыми уже в 8–10 лет. Мало что изменилось и в последующее десятилетие; та же жизнь по законам военного времени, тот же голод. Поэтому и говорят сегодня все, кто родился в 30–40-е «У нас не было детства…»