Александр Архангельский

Собственно, нет ничего интереснее, чем жизнь одного отдельно взятого человека на фоне грандиозных исторических процессов. Этот человек может быть героем, может быть обывателем, может быть продуктом своей эпохи, может ей противостоять. Главное, что центр внимания смещается с надличных институтов (государство, партия, геополитические интересы) на тот незаметный центр, вокруг которого история вращается. На человека.

Работы очень разные. И по методу — от семейного рассказа о «своих» до научного (пять лет работали!) биографического исследования о земляке. И по интонации — от лирической до отстраненной. И много еще по чему. Но всякий раз мы видим прошлое сквозь призму человеческой судьбы. Читаем ли мы о том, как бабушке досталась ? соленого гуся в дорогу, и она была счастлива. Наблюдаем ли за встречей близких родственников, всю жизнь проведших вдалеке друг от друга, а потом повстречавшихся и обнаруживших, что характеры у них похожи, двоюродный дед — «генералиссимус», бабушка — «императрица». Смотрим ли на гитлеровскую Германию и рузвельтовские США глазами советского инженера. Или изучаем путь жестковатого организатора производства.

Возможно, это вообще единственно возможный путь, особенно в нашей стране, с ее сложно устроенной памятью. Мы не можем сочинить удобный миф о том, что были какие-то плохие «они», которые пришли и заставили хороших «нас» жить неправильно. (Так довольно часто действуют в Восточной Европе; «они» действительно пришли, но было много чего другого). Мы в большинстве своем наследники и жертв и палачей, обывателей и героев, партийных инженеров и крестьян на торфоразработках. Нам нужно жить, помнить и знать. Обо всем, обо всех.

Школьники — авторы работ — тяготеют к разным жанрам. Одни, как было сказано, к научному исследованию. Другие к архивным разысканиям, к адаптации чужих воспоминаний. Третьи к литературной обработке прошлого. Без вымысла и даже без домысла, но с очевидной тягой к ярким эпизодам. Все они при этом идут от единицы к миллионам, а от миллионов — к единице и никогда не мыслят категориями «массы». В результате мы лучше понимаем — и время, и себя, и страну. Скажем, в одном из эссе читаем о начальнике-удмурте, который увидел деревенских девчонок, по глупости намазавшихся «чудо-смесью» и покрывшихся волдырями, и обозвал их дурами, а потом (когда они после бани пришли с очистившейся кожей) не узнал и спросил изумленно: «Дуры, это вы?». Что дает подобный эпизод для изучения грандиозных процессов? Считай — ничего. А для прочувствованного понимания времени? Многое, если не все.