XLIX

XLIX

Первым делом он проклял психолога. Затем началась беготня, лихорадочная, бестолковая (доценты, профессора, академики). N, уже не стесняясь, раскрывал свои карты неврологам, нейрофизиологам, нейрохирургам, гомеопатам; кто пугался, кто выслушивал с тем сердобольным вниманием, с которым обычно обхаживают душевнобольных, но везде, во всех этих уважаемых кабинетах и частных домах, результат был один – фиаско. Впрочем, можно понять почтеннейших профессионалов (молодых, пожилых, престарелых, гривастых, лысых, бритых, небритых, с бородкой клинышком, с экстравагантными бакенбардами и эспаньолками): в их уставшие от вида разнообразных недугов (грыжи, аппендициты и опухоли) глаза вперивался отчаянный взгляд субъекта, который в свои тридцать с небольшим лет, на всеобщее докторское удивление, был физически абсолютно, безапелляционно здоров. Более того, и с точки зрения психиатрии (если оставить в стороне его лихорадочные и совершенно неприемлемые свидетельства о столь в высшей степени темном предмете) N казался им адекватным (не последняя роль их клиента в мире, который менее всего терпит сумасшедших, являлась тому подтверждением).

Так что реакция на откровенность оказалась вполне предсказуемой: вновь самыми всевозможными способами, при помощи испытанных и только-только разработанных новейших технологий, были просвечены его внутренности – печень, легкие, селезенка (и ничего, ничего не найдено!), тщательно – для окончательного успокоения – исследованы кровь, моча, экскременты (и прочее, прочее, прочее) – с тем же обнадеживающим результатом. Тем не менее полный слез и отчаяния N описывал им болезнь, в природе попросту не существующую, страстно свидетельствуя об обитающем в нем фантоме, о незримом, словно нейтрино, нечто.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.