Феличита

Феличита

Встретились в Москве с сестрой Таней. С ней и ее дочкой – моей племянницей – мы пошли поужинать в ресторанчик. Не помню, что мы там ели, но приносили нам быстро, на тарелках было много и аппетитно. Правда, запомнилось другое.

Во-первых, девушки все были хотя и кавказские, но при этом крашеные блондинки, невероятно, не по-столичному, а по-домашнему радушные, приветливые и милые. И они не передвигались, не ходили, не плыли – они бегали, носились и летали. И без конца лучезарно улыбались. И ловили наши взгляды. И по первому вопросительному или растерянному движению глаз бежали спрашивать, что надо.

В центре восседал перед синтезатором музыкант с черными мечтательными глазами, немного скучающий и немного утомленный, каким и должен быть ресторанный музыкант. Я бы не обратила на него внимания, ну, докучал бы он какое-то время громким пением, ну, мы поели бы и ушли, так нет же. Все было как я люблю! Пел он, наоборот, совсем негромко, пел – как он думал, или как он хотел бы – на английском, на французском и, конечно, на итальянском.

Благодаря именно ему я упросила своих девочек остаться и заказать еще что-нибудь и послушать этого симпатичного волоокого афериста. Почему афериста? А вот…

Ну, например, исполнял он «Yesterday». И пел примерно вот так:

Йестэдээээй оотаб сиса азэй

Эйзеэмэленэ эмэмэй

Оу, ай биы ы йестедей

(Так мои дети, когда маленькими были, пели перед зеркалом со щеткой вместо микрофона в руке.)

Милый какой он был, какой же милый… Меджид его звали. Я немедленно поинтересовалась. И пел он эти песни таким негромким голосом и с таким оторопелым лицом. А за дальним угловым столиком расположился один дяденька, с конторским журналом и старыми раритетными бухгалтерскими счетами, сидел, пил чай, такой толстый, и ножки висят под столом, до пола не достают, в шапке и пиджаке сером. Он делал вид, что работает. Но ничего он не работал, не считал на своих счетах, а слушал и кивал головой в такт музыке и плакал. И все официантки подходили к нему, и заглядывали в лицо, и почтительно что-то спрашивали. И он отмахивался бессильно пухлой ручкой: «Уйди, женщина, ничего не понимаешь».

Я со своим неуемным любопытством, конечно, выспросила у одной из девушек, а кто это там сидит и плачет над чайником с зеленым чаем: слезы же текут по его круглому лицу, и он вытирает их белой матерчатой салфеткой, а они опять текут непроизвольно. В чем дело с этим человеком? И девочка ответила, что это хозяин ресторана Азис. По-русски если перевести – Азис Керимович. А певец Меджид – это его троюродный племянник, Азиса Керимовича.

– И почему он так расстраивается, когда племянник поет? – поинтересовалась я, хотя тоже бы расстроилась, если бы мои дети так ужасно артикулировали иностранные тексты песен: «Феличита! Эм-най-най-най-ры, эм-лай-лай-лай-ры, феличита!»

– Зачем расстраивается, дорогая? – мягко возразила девушка. – Он совсем – нэээт, а наоборот, о-чинь ему нравится, о-чинь! – как его троюродный племянник Меджид играет и поет всемирно известные популярные заграничные песни.

Он, этот Азис Керимович, сидит и думает, наверное, что вот, мальчик из глухого дагестанского аула, где воруют людей для выкупа, где не знают даже, что такое пианино, не говоря уже об электронном синтезаторе, где даже и не предполагают, что в мире есть какие-то другие языки, кроме дагестанского, такой мальчик, его троюродный племянник Меджид научился – сам! – играть на этой сложной музыкальной штуке и петь песни людей с других берегов на их иноземных языках. Такой талантливый этот Меджид, совсем как этот ихний заграничный композитор, которого вчера в кино показывали, Моцарт! Вот, Моцарт почти… Выступает мальчик перед людьми сейчас в центре Москвы и поет песню на французском языке: «Томбэ ля нэжэ, тэне-най-най пасы суаааар…»

И все это сделал для Меджида он, Азис Керимович, толстый печальный человек в шапке и сером пиджаке, помог своему племяннику, сыну своего троюродного брата, чтобы воплотил его, Азиса, давнюю мечту… Это мечта такая была с тех пор, как Азис Керимович, когда был молодой и пришел в клуб записаться в самодеятельный ансамбль народных инструментов «Молодость Дагестана» играть на барабанах, но его не взяли за отсутствие чувства ритма.

И вот что он сделал для Меджида – забрал его в Москву («Давай приедешь, Меджид, туда-суда, работать будишь, играть будишь, ладно»). И музыку электронную купил ему, потому что мальчик, еще когда маленький был, подавал надежды. И что потом! Меджид достиг таких высот, что даже родственникам написали в Дагестан, что Меджид теперь выступает в Москве! Поет и сам себе играет.

Не написали, что в ресторане, ну так и что? Зато мирно мальчик живет себе в искусстве, ну, милиция иногда зайдет, спросит, Меджид, давай скажи, ты как, не вносишь ли ты, случайно, свой вклад в нашу криминальную обстановку. А Меджид худенький, нежный, «как цивиток», куда ему, какие правонарушения, он сам всех боится, никуда не ходит, музыка – это для него все. И всё.

Пока мы слушали невнятные песни дагестанского Моцарта и объяснения симпатичных кавказских блондинок, мы заказывали у гостеприимных официанток еще и еще и ели-ели-ели. Так наелись, что я даже тихонько расстегнула брюки, потому что они стали давить мне в талии. А когда надо было уже вставать и уходить, я поняла, что встать не смогу, потому что брюки могут просто съехать с меня на пол и случится конфуз. И дамская комната была далеко, до нее не добежать. И я заметила рядом почти с нашим столом уголок, огороженный ширмой, – для курящих посетителей. Поскольку курящих в ресторане не было и там было пусто, я, придерживая локтями штаны, тройным баскетбольным прыжком заскочила за ширму и спокойно застегнула пуговичку на талии и расползшуюся молнию на брюках и вообще покрутилась и так и этак, поправив и брюки и пригладив везде, со всех сторон кофточку. Но чего я совсем не ожидала, что весь зал при этом будет хохотать и аплодировать, когда я выйду. Оказалось, что ширма, за которой я стояла, хоть и была матовой, но оказалась прозрачной и я невольно устроила за ней теневой театр. Ну и что, подумала я, зато грустный человек в шапке и сером пиджаке перестал унывать над чайником, а весело что-то крикнул и поцеловал горсточку пальцев восхищенно: «Уааа!» И погрозил мне игриво указательным и похлопал в пухлые свои ладошки.

Феличита! Эм-най-най-най-ры, эм-лай-лай-лай-ры, феличита!

Данный текст является ознакомительным фрагментом.