7. Этюд о простоте

7. Этюд о простоте

Уж не хочет быть она царицей,

Хочет быть владычицей морскою.

А.С. Пушкин

«Природа довольствуется простотой и не терпит пышного великолепия излишних причин» – этой крылатой фразой Николая Коперника можно с известной мерой условности датировать если не зарождение, то зачатие научного метода, принявшего в основу, с одной стороны, логизированное умозаключение и, с другой, отыскание в окружающем мире именно простоты. Сегодня искомой простоте как будто противятся многометровые полки библиотек с трудами по философии или физике, но мало что изменилось в нашей устремленности все к ней же – простоте аналитической, логической; между тем в крылатой декларации содержатся в зачатке многие, если не все, разрушительные силы прогресса XX столетия. По истечении более чем четырех веков, в особенности же по итогам форсированного развития технологий XX века, можно с уверенностью заключить, что аналитическое познание оказалось на деле орудием омертвления живого мира. Путь его оказался путем дурной бесконечности, а его наиболее почитаемый результат – логизированное естествознание – выступает сегодня как добросовестная и последовательная клевета на природу. Если в трудах глубоко преданных вере Н. Коперника и И. Кеплера еще только сквозит неуверенная, почти искательная усмешка лукавого, то в нашем веке он, не таясь, хохочет во всю пасть: удалось испакостить дело Творения…

Простотой, как выяснилось, может удовольствоваться ученый – пусть и великий, как Коперник, – но не природа. В результате научного прорыва XVII–XVIII веков и последующего за ним исследовательского натиска получены многие содержательные результаты – но тем труднее признавать, что мы нимало не подвинулись к тайне мира, располагая в полноте инструментами сокрушения земной жизни и нынче полным ходом сокрушая ее. В осознании этой мировой тщеты заключено теперь, вероятно, единственное спасение от новых упований – от искуса «великих открытий», этого шарлатанского набора отмычек, от новых соблазнов формальной аналитической «простоты», глубинные токи которой с таким энтузиазмом разрабатывали гении прошлого.

Подобное «отрицание отрицания» в общественном развитии само по себе не новость; ново то, что масштабы разрушения подобрались уже к основаниям жизни – чего не было, надо полагать, с самого ее зарождения. Выбросы в природу отходов «научного производства» были и раньше; они всего лишь достигли критической концентрации – количество перешло в качество.

Проблема рационального описания явлений, поставленная еще Платоном, оказалась разрешена – в астрономии и физике, экономике и генетике и т. д., но вместе с ее разрешением сами условия существования земной жизни успели оказаться чудовищно искажены именно рационализмом! Ибо из надерганных законов-истин немедленно и все более торопливо стал возводиться опирающийся на них искусственный мир орудий, оружия, технологий, подчиняющий жизнь природы исключительно своим потребностям и мало-помалу умерщвляющий ее. Служа более и более низменности человека-животного, великая наука «проскочила» момент своего перерождения на пути от милой «почемучки» к Хиросиме, – увы, мы не зафиксируем в том развитии видимых метаморфоз. Подобно тому, как Лаврентий Берия – личность совсем иного порядка, чем Александр Герцен – принадлежа той же, если можно так выразиться, «команде социализма» (и вызванная, заметим, логикой его строительства!), нравственные калеки Оппенгеймер и Теллер – отнюдь не то же, что Кеплер и Паскаль; однако развитие «не замечает» перехода, заметны только крайности! Упущен момент, когда «мальчишеские шалости» науки переросли в преступления против самой жизни. Переменились цели, переродилась научная «истина» – как будто незаметно и постепенно – но и изначально были к тому показания, – да что показания, все предпосылки!

Можно сказать, что с началом утраты верхушечной Европой религиозного чувства в авангардной мысли Запада укрепляется уверование в некую познаваемую формальную «простоту» мироздания, как бы предвечную достаточность аналитических, более или менее простых, соотношений. Произошла подмена бесконечного конечным, реальности – абстрактной схемой, ощущаемая поначалу как победа разума. Оставался только шаг до строительства на основании тех соотношений «целесообразного» собственного синтетического мира – строительства на подавляемой, угнетаемой, вытесняемой жизненной основе! В эффективном поначалу методе упрощения реальности – ее идеализации, в аналитическом алгоритме коренится вся ложность избранного пути.

Повредить природе на самом первом этапе (астрономия) теория не в силах – ведь нет и речи о ее «внедрении», – но именно аналитическая заданность содержит искус, который станет причиной последующего разрушения живого мира – ибо очень скоро она потребует себе законного продолжения: внедрения в практику.

Эта глубинная порча аналитического метода, – расчленяющего Целое, убивающее в нем душу – на поверхности последующих трех веков выступает постепенно и малоприметно – но в точности подобное происходит и на уровне относительно мирном, бытовом! Постепенность и тут, заметим, прековарна! Читатель простит нам взятые наудачу случайные примеры: в крестьянском быту являются невинные ходики вместо петухов (состоится подмена космического времени бездушием высокоточного маятника – пример, подсказанный М.Я. Лемешевым); на памяти уже нашего века является лифт вместо лестницы, холодильник вместо погреба; оптический прицел позволяет охотнику валить зверя издали: тюкай и тюкай – стадо продолжает бестревожно пастись, только падают, неведомо отчего, новые жертвы; рентгеновский аппарат облегчает (а как же!) диагностику, и врачу уже совсем не столь важна теперь интуиция; калькулятор позволяет забыть навеки таблицу умножения… На наших глазах перевертывается качество процесса, именуемого прогрессом. Ведь на деле речь идет о дальнейшем невоспроизводимом техническом потреблении леса, кислорода, воды, угнетении и уничтожении биологических видов, разрушении климата, радиационном заражении почв и вод и т. д. Ослабляется и сам Человек – вследствие постепенного обрыва корней, привязывающих его к живым истокам.

Но нам удобны холодильник, лифт, рентгеновский аппарат, стиральный порошок, оптический прицел, они представляются нам «лучше природы» – и привычка к удобству мало-помалу делается характером нашей цивилизации, ее характер – судьбой планеты. Отказаться от удобств, понятно, трудно (и зачем, коли они есть?), оружие, понятно, необходимо – и для поддержания иллюзорных этих надобностей будут изрублены сибирские и бразильские леса, отстроены новые АЭС, просверлены дыры в Каспии – будет совершаться дальнейшее подавление жизненных процессов. Для экспансии своей искусственной жизни синтетический мир непрерывно востребует все новой энергии, новых и новых площадей, новых искусственных же веществ и т. д., во всеоружии логики наползая на беззащитную земную жизнь.

Все это, как можно видеть, никакие не «погрешности» или недочеты анализа – неправомочен и порочен он сам как таковой, ибо изначально и сознательно обуживает истину до логической абстракции – лишь более или менее детализированной: согласно этой абстракции энергоблок Чернобыльской АЭС взорваться никак не мог! Он взорвался потому, что «учесть» всего нельзя; так обстояло дело и всегда, – вот только цена неучтенностей вырастает на наших глазах неимоверно: лукавый спешит.

Он бесится, потому что век его пришел.

Главной ложью мира является сегодня логизированное естествознание и сама царица наук – не математика как инструментальное оснащение разума (инструмент не бывает истинным или ложным), но как основа (будто бы даже чуть не единственная) истинного знания.

О математике разговор особый. Ее инструментальные возможности вовсе не оспариваются – хоть и она сама, и логика вообще, за порогом вводной аксиоматики («условий игры»), – суть во многих случаях тавтология: сокращение записи, распутывание клубка. Речь о том, что посредством логики разум, быть может, «свертывает» познание в целях самосохранения – мы же принимаем логизированное объяснение мира за продвижение к цели. (Примечательно, что математическая западная мысль вполне сознавала безотносительность, нейтральность математики к познанию истины. Вот, например, характерное высказывание выдающегося немецкого математика Ф.Клейна: «…С этим недоразумением связано в широких кругах другое, в корне ошибочное, понимание роли математического естествознания, которое часто защищается чистыми теоретиками… Это мнение, будто эти науки, в частности аналитическая механика, имеют целью только «объяснить» природу. В противоположность этому нужно особенно подчеркнуть, что при всем значении, которое имели телеологические тенденции для развития науки, задачей естествознания отнюдь не является разыскание в природе сверхъестественных «целей» или даже их привлечение для объяснения явлений; задачу естествознания однако очень легко связать с теми целями, которые человек сам ставит себе и достижение которых облегчает ему наука. Не объяснение природы, которое в конечном счете невозможно, а покорение ее составляет истинную задачу науки». – Ф.Клейн. «Лекции о развитии математики в ХIХ столетии», ч.1, М., 1937 г., с.240 – курсив Клейна. И сам Ф.Бэкон настаивает лишь на вполне определенном акценте познания, своим знаменитым афоризмом наставляя Европу: «Знание – сила»… Не в правде, а в силе ищет (и находит) Запад свою правду…) Сегодня ответственность ученого, сознающего свои способности, обязывает его отказаться от такого «покорения» ввиду невозможности более усыплять свою совесть нуждами (якобы) обороны и чего бы то ни было.

«Простота» формально-логическая, аналитическая шла от нас, а не от натуры, была навязана ей в модели. Натуре не оставалось ничего иного, как только принять игру, потворствовать наивности упрощения. В природе заключено, попросту говоря, «все, что угодно», «чем бы ни тешилось дитятко, лишь бы не плакало», – словно говорит она нам. Все, что только ни может быть изобретено «дедуктивно-непротиворечивого» (и противоречивого тоже, как парадокс Рассела[3]), какая бы невероятная геометрия, алгебра ли, «серая» ли, «бесконечнозначная» ли логика и т. п. ни зародилась в очередной посудине с мозгами – для любой такой премудрости что-нибудь да найдется в реальности в утешение логическому энтузиасту. По мере усложнения нашего вмешательства природа устает подтверждать наши глупости, но ей не переменить враз наш уровень понимания, как не втолковать дитяте сложности королевского двора. Сегодня «подтвержденное» ею естествознание эффективно и ускоренно разрушает нашу неповторимую, единственную среду обитания, убивая неповинных букашек и доверчивых зверей, завтра в отраве задохнемся мы сами. Все натуральнее будут сиять цвета бабочек на телеэкране, все благоуханнее воспроизводиться в помещении запахи лугов или реки – и все мертвее будет сама река, все реже будут встречаться живые бабочки.

Технологическая изощренность не помешала, например, появлению (вдруг, откуда-то) диоксинов в европейской кока-коле; в результате десятки тысяч тонн ее привелось излить в канализацию, откуда, надо полагать, диоксины отправились в Рейн и Сену, Одер и Дунай: ведь рыбам все равно, они уже умерли!

…Платон полагал, что бог «геометризирует», Коперник – что «довольствуется простотой», математик Кронекер – что бог «арифметизирует». Но быть может, вовсе не этим, не дедукцией, причинностью или чем-либо иным, столь же любезным нашей ограниченности, руководствуется Создатель? Что, если (пофантазируем) истинными или хоть главными законами жизни являются как раз преходящие и неповторимые, «случайные»? Что, если эти неповторимые – как раз самые глубокие, изучаем же мы поверхностные и глупенькие?

Мы не настаиваем на этой мысли, нет. Но возьмем наугад любое математизированное заключение науки. Самое простое: математическая теория гармонии учит, что только струны, длины которых соотносятся как целые числа, образуют гармонический строй, и настройщики струнных инструментов добиваются этого с великой тщательностью. Отчего же так гармоничен шум моря? Неужто шелест волн прибоя, их шипение, переплеск и шорох гальки, их ропот и стон, их вечное боренье и игра соотносятся как какие-нибудь целые числа? Отчего в березовой роще вся тайна прелести качания деревьев в том, что ни одной не найдется одинаковой или кратной частоты качания ветвей, но каждая вершина и ветвь, каждый листок до малюсенького последнего тревожится, качается и трепещет по-своему? Неужто эти частоты образуют терции и квинты? Так, стало быть, вздор – теория гармонии? Применительно к искусственному инструментальному миру – нет, не вздор. Но разве это исключает то, что главные законы жизни неподвластны анализу, составляя вечную игру океана Непознаваемого?

Но какой же прок от такого предположения? Какой смысл в слове «закон», если его нельзя очертить логикой, то есть выразить формально и для нас понятно? И далее: если нет повторяемости, устойчивости закона, то нет и прогноза, нет пользы? выпал вовсе наш шкурный интерес? Обидно…

Но больше ли проку в логике – ведь логична была и «полезность» дуста? И дитятко, выкладывающий домик из кубиков, имеет свою логику – да еще какую! Но, приступая с этой логикой к настоящему Дому, выламывая из него куски и оторопело озирая обвалившиеся углы, мы обнаруживаем убожество логического познания. Оно как будто заключено в клетку своей логики, тогда как жизнь – вся снаружи. Эта клетка не дана нам исходно: мы сами от себя натянули колючку логики, оградили зону, где катаем но кругу камень анализа. Камень тяжелеет. Мы тоскуем, мы сетуем небесам. Не находя твердыни и под земной корой, плавающей на магме и в любой момент готовой треснуть под ее напором, пролив ее на наши замечательно надежные атомные станции, мы ищем опору в логике, дедукции, диалектике, теории познания. Но ничего, кроме Веры, не оказывается прочного под бездной, куда со скоростью ста семи тысяч километров в час и вдобавок вращаясь, устремляется наша Земля, еще унося на себе для нас атмосферу и Луну, океан и цветущие персики.

Логика близка и понятна нам, мы по-иному не в силах представить себе явление, как только рассудив о нем логически, – но кто объявил, что она ведет нас к тайне?

И разве закон не выражен тем, что он весь перед нами??! И что мы знаем о его устойчивости? О его повторяемости?

Искомая простота существует – но в ней-то и вся загвоздка. Ведь и алгебра проста, да для кошки, например, закрыта. Кошка может лежать на книжке по теории групп, даже поиграть листочками, но от этого не станет искушеннее в решении хотя бы линейных уравнений. Мы можем по-своему воспринимать сущее, как некую данность, но ее простота иного уровня. Закрыта ли ее тайнопись от нас навеки? Может статься, что она закрыта от нас покрепче, чем от кошки алгебра. Во всяком случае, она явится нам по своей воле, а не служанкой алчности и гордыни.

Кошка умна, она идет своим путем. Она вовсе не «смиряется», ее существование полно, она живет! Ее благо в том, что она не лезет в алгебру. Кошка не поганит мир, а только познает! Нам осталось сделать только то же самое. Нам все дано, порча в нас самих. Наша беда не в том, что наш опыт усложняется, а в том, что нам приспичило вырваться за пределы того, что дано нам в полноте. (Это происходит и потому, что мы не осознаем этой полноты, утратили ее ощущение).

И если в отдельных случаях (научный коммунизм) убожество научного «знания» режет глаз, то для оценки его как целого мы располагаем не менее очевидным суммарным итогом развития. Напрасны оказались надежды энтузиастов-естественников на то, что наука механика облегчит человеку труд, что наука биология укрепит ему здоровье, а наука биохимия продлит ему жизнь. Облегчение труда привело к росту темпов истребления живого мира, совместные действия химии и медицины – к разрастанию числа уродов, а все науки вместе – к росту числа воинствующих паразитов на природе. Оглянемся же, братия, что гибнет вокруг нас живого: ведь это же мы сами! Пусть Платон и Паскаль, другие возвышенные души полагают несовершенство мира не стоящим всей нашей любви – любовь должна быть обращена к миру горнему, идеальному, к Творцу, а не к созданиям – для нас, умов и душ простых, через создания лучше постигается Создатель: ведь в творения вкладывают лучшее!!

Победа «логического», рационального мира – это наваждение, изморочь наших душ, внутри этого мира, чернее черного, вызрело ядро, уже гной его вышел наружу, заливая земную жизнь; что же? Бог даст, прорвет как следует. Только наше неведение счастливо – ведь с непознаваемостью Тайны придется же нам смириться, хотя бы триллионы овечек Долли укрыли землю – овеваемые виртуальными запахами, ведомые «оцифрованными скелетонами» пастырей, неотличимых от живых, – останется же тайна мира в точности той, что была!

Бесконечность же ветвления и «уточнения» математических моделей, их нарастающая сложность, потребность уже в особых приемах и особом инструментарии для их усвоения – одна эта особенность современного знания говорит против него: эта бесконечность – дурная. Сегодня взрослые люди успевают приспособиться к новациям века ценой возрастающего напряжения, но и подрастающие молодые все менее здоровы – не оттого ли, что темпы перемен неприемлемы и для них? Жизнь не может и не будет становиться «все сложнее», как то мечтается прогрессистам и мужам чиновным, она просто вымрет – либо будет делаться яснее, повторимее в самом малом, традиционнее в своем извечном кругообороте, и тем самым ПРОЩЕ.

Математическая «простота» породила невиданную сложность для людей и природы, сложность истинного мира необходимо восстанавливает забытую истинную простоту.

Можно полагать, что жизнь подвержена «простым правилам» – и это уважаемо, это повсеместно считается за верное, за «плодотворное» воззрение. Можно полагать ее сплошным исключением из правил – и это по крайней мере сохранило бы ее. Что более «плодотворно»: «алгебра революции», развитая марксистами, и гибель в результате доверчивого ее применения многих миллионов бедолаг России, Китая, Камбоджи, Эфиопии – или смутное «что Бог даст» – сохраняющее жизнь? Марксизм активно противостоял очеловечиванию истории, статистически верно снизив ее до уровня группового интереса, заразив этой чумой простые души – что же? результат перед нами.

Подобно тому, как России предстоит еще долго выхаркивать «простоту» ленинизма, познанию еще долго предстоит выхаркивать «простоту» Николая Коперника. Но изо всех исторических оптимизмов уместен и подлинен, смеем думать, лишь один – оплаченный кровью Сказавшего: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю».

Землю! – а не растресканную пустыню с обездвиженными скорпионами, пошевеливающими только головами, точно силящимися вспомнить что-то забытое ими навсегда.

Перед этим оптимизмом, перед грозным одиночеством Посланника пустое дело важничать академиям мира и всем вместе мировым цивилизаторам. Точно Ноздрев перед капитан-исправником, напрасно будут вскрикивать они: «Вы врете! Я и в глаза не видал помещика Максимова!» – казенная телега ждет, и капитан в полувоенном сюртуке надежен.

И кроткие наследуют землю.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.