Глава 3  Сюрприз Солоу: инвестиции не приводят к росту

Глава 3  Сюрприз Солоу: инвестиции не приводят к росту

Политики везде одинаковы. Обещают пост­роить мосты даже там, где нет рек.

Н.С. Хрущев

Лауреат Нобелевской премии Роберт Солоу изложил свою теорию роста в серии статей 1956-1957 гг. Его вывод удивил и продолжает удивлять многих по сей день: инвестиции в физический капитал не могут служить источником роста в долгосрочной перспективе. Солоу утверждал, что единственный источник роста в долгосрочной перспективе — технический прогресс. В статье 1957 г. он подсчитал: темпы экономического роста на одного рабочего в США в течение первой половины XX века на семь восьмых объясняются именно техническим прогрессом.

Хотя экономисты применяли и до сих пор применяют модель роста Солоу к бедным странам, многие не согласны с его позицией. Специалисты-практики по развитию постепенно отказались от модели Харрода — Домара с ее пропор­циональным соотношением инвестиций и роста в краткосрочной перспекти­ве, но продолжали верить в то, что инвестиции являются главным фактором роста в долгосрочной перспективе.

Убежденность в том, что увеличение объема физического капитала является фундаментальным фактором роста, экономисты называют капитальным фун­даментализмом. Но насколько он оправдан? Об этом в академической литерату­ре ведутся жаркие споры; в следующей главе мы увидим, что происходит, когда в понятие «капитал» включается также человеческий капитал — профессиональ­ные навыки и образование. А в этой главе покажем, что капитальный фунда­ментализм не совместим с принципом «люди реагируют на стимулы». Однако в международных финансовых организациях мало кто сомневается в капитальном фундаментализме. Листая недавние доклады различных МФО, можно встретить утверждения такого рода: «Опыт приспособления стран Африки, расположен­ных южнее Сахары, к рыночным условиям показал, что для достижения реаль­ного прироста ВВП на душу населения ключевым фактором является увеличе­ние частных сбережений и инвестиций» (Международный валютный фонд, 1996) [ 1 ]. Латинская Америка тоже должна преодолеть «сложности поддержания инвес­тиций на уровне, необходимом для непрерывного роста объема выпуска» (Меж­американский банк развития, 1995) [2]. На Среднем Востоке «повышение эф­фективности инвестиций — как в человеческий, так и в физический капитал — важный фактор, определяющий возможности роста в регионе» (МВФ, 1996) [3]. В Восточной Азии «накопление производственных активов является основой эко­номического роста» (Всемирный банк, 1993) [4]. Если у вас еще остались сомне­ния, следует учесть, что «дополнительные инвестиции — это ответ или часть от­вета на большинство проблем в области экономической и социальной полити­ки» (ООН, 1996) [5].

И тем не менее традиционное убеждение, что инвестиции в здания, соору­жения и оборудование играют роль ключевого фактора в долгосрочном разви­тии, — еще одна мнимая панацея.

Сюрприз Солоу

Чтобы понять, как Солоу пришел к своему неожиданному выводу о том, что инвестиции не могут быть источником роста, давайте обратимся к перво­источнику — его статьям 1956-го и 1957 г. Ход его рассуждений состоял в сле­дующем. Чем больше людей и машин занято в экономике, тем больше в дан­ной экономике объем производства. При увеличении объема инвестиций в но­вые машины и с увеличением числа рабочих объем производства со временем будет расти.

Под словом «рост» имеется в виду повышение уровня жизни каждого чело­века. Единственный способ достичь более высокого среднего уровня жизни — сделать так, чтобы каждый из нас производил больший объем товаров. То есть показатель, который нам наиболее важен, — это объем производства на одно­го рабочего, или производительность труда.

Итак, надо, чтобы объем производства на одного рабочего повышался, а на производство влияют только два фактора: средства производства и рабочая си­ла. Поэтому может показаться, что для повышения производительности труда необходимо число машин увеличивать быстрее, чем увеличивается количес­тво рабочих. Иными словами, может показаться, что возможность повышения производительности труда заключается в увеличении количества машин на од­ного рабочего.

Но увеличение количества машин на одного рабочего приведет нас к ряду проблем — мы постепенно придем к тому, что каждый рабочий будет вынуж­ден использовать более одной машины одновременно, бегая сломя голову меж­ду ними, как Чарли Чаплин в фильме «Новые времена». Вряд ли, если мы да-

3 - 2501 дим рабочему еще одну машину, когда у него уже есть восемь других, выйдет что-нибудь стоящее. Отдача будет убывать. Ведь бесконечное увеличение од­ной составляющей производства относительно другой составляющей не мо­жет увеличивать объем производства бесконечно. По мере увеличения числа машин на одного рабочего отдача от каждой дополнительной машины будет все меньше и меньше.

Чтобы увидеть закон убывающей отдачи в действии, попробуйте предста­вить, что одна из составляющих зафиксирована, и попытайтесь увеличивать объем другой.

Мука — в другой раз

Сегодня я готовлю детям на завтрак их любимые блинчики. Мой рецепт блинчиков требует взять один стакан молока и два стакана пшеничной муки. Эти пропорции строго не зафиксированы — думаю, если я сделаю тесто пожи­же, добавив в него больше молока, чем положено, мои любители блинчиков все равно их съедят.

И вдруг выясняется, что муки едва хватает на три порции блинчиков. А тут еще моя дочь Рэчел напоминает мне, что позавтракать с нами придет ее под­ружка Ева. Я совершенно об этом забыл. Тайком от дочери подливаю в миску с тестом еще стакан молока. Никто не заметит. Потом мой сын Калеб напомина­ет, что придет его приятель Кевин, большой охотник до блинчиков. Подливаю в тесто еще молока. Авось сойдет. Тут входит моя жена и говорит, что Коллин, подружка нашей младшей дочери Грейс по детскому саду, тоже зайдет. В отча­янии лью в тесто новую порцию молока. Пятнадцать минут спустя дети с от­вращением отказываются есть самые жидкие блинчики в мире.

Это закон убывающей отдачи в действии: увеличение одной составляющей при неизменном уровне другой не позволяет мне поддерживать непрерывный рост производства блинчиков. Убывание отдачи связано с тем, что я пытаюсь увеличить объем одной составляющей (молока) при неизменном объеме вто­рой (муки). В итоге отдача от молока уменьшается. Эффект первого стакана молока на производство блинчиков был весьма положительным: без него у ме­ня осталась бы только сухая смесь, а с ним испечется плотный блиц. Но когда я влил целых три стакана молока на два стакана муки, добавление четвертого может сказаться на выпечке только плачевно.

Мы можем увеличить производство ВВП при данном количестве рабочих, наращивая число машин на одного человека. Если в начале этого процесса ма­шин нет вообще — отлично; в таком случае каждая дополнительная машина су­щественно увеличит объем производства. Когда машин уже много, каждая до­полнительная машина оказывает совсем небольшой положительный эффект.

Насколько значительным окажется такое снижение эффективности, зави­сит от того, сколь важен в производстве капитал. В моем эксперименте с блин­чиками убывающая отдача определялась важностью составляющей, долю ко­торой я старался в одностороннем порядке увеличить. Неудавшаяся попытка увеличить производство блинчиков за счет увеличения одной составляющей была бы еще более катастрофичной, если бы я увеличивал долю одного из мел­ких ингредиентов, например, соли, не меняя остальные. Сомневаюсь, что мои потребители остались бы довольны результатом, если бы я пытался увеличить производство блинчиков, добавляя все больше соли при неизменном количес­тве муки и молока.

Если бы второстепенная составляющая, вроде соли, была единственной, ре­сурсы которой ограничены, у меня было бы гораздо больше возможностей для расширения производства блинчиков. Соль кончилась бы, но муки и молока оставалось бы сколько угодно. Я мог бы удвоить количество муки и молока при том же количестве соли. Многие споры о капитальном фундаментализме сво­дятся к тому, насколько важной составляющей производства является капитал.

Причина столь шокирующего действия идеи Солоу об убывающей отдаче инвестиций заключается в том, что здания и машины представляют собой на удивление малозначимую составляющую ВВП. Мы можем оценить важность капитала для США, определив долю дохода от капитала в общем доходе. Име­ется в виду тот доход, что аккумулируется у прямых или непрямых владельцев зданий и машин: корпоративные прибыли, дивиденды по акциям, проценты по займам (поскольку инвестиции частично финансируются с помощью зай­мов). Солоу в статье 1957 г. заявил, что, по его оценке, доход от капитала со­ставляет примерно треть ВВП США [6]. Это отношение верно и по сегодняш­ний день [7]. Остальные две трети дохода — это заработная плата, то есть до­ход рабочих.

Таким образом, только треть всего объема производства определяется вкла­дом капитала, а две трети — вкладом рабочих. Если капитал отвечает лишь за треть объема производства, убывание отдачи от инвестиций должно быть весь­ма значительным. Когда машин немного, увеличение объема производства за счет каждой дополнительной машины будет заметным. Когда машин много, увеличение объема производства от каждой дополнительной машины будет незначительным.

Так расти нельзя

Убывающая отдача кажется простым и очевидным правилом, но оно и при­вело к «сюрпризу Солоу». Увеличение количества машин не оказалось эффек­тивным способом поддержания роста. Если экономика пытается расти при по­мощи увеличения числа машин, то вначале, когда их мало, рост может быть очень динамичным, однако затем, когда машин станет много относительно ко­личества рабочей силы, он по закону убывания отдачи замедлится. И если чис­ло машин на человека будет расти с постоянной скоростью, рост выпуска на человека в конце концов упадет до нуля.

Еще одним неожиданным выводом из этих рассуждений для Солоу оказа­лось то, что сбережения не способны поддерживать рост. Сбережения изыма­ют деньги из сферы потребления сегодня ради покупки средств производства завтра. Но это не повышает темпов роста в долгосрочной перспективе, посколь­ку средства производства не играют здесь решающую роль. Экономика с высо­ким уровнем сбережений достигнет не больших темпов устойчивого роста, чем экономика с низким уровнем сбережений. В обоих случаях при увеличе­нии объема средств производства рост упадет до нуля по мере неизбежного убывания отдачи. Правда, экономика с высокой нормой сбережений будет от­личаться более высоким уровнем доходов, чем экономика с низкой нормой сбережений. Но ни в той, ни в другой рост не будет устойчивым.

Вот в чем состоял сюрприз Солоу: элементарная логика показывала, что рост производства на одного рабочего не может быть устойчивым. Однако в США и многих других индустриальных странах уже два века рост в расчете на одного рабочего поддерживается на уровне 2 %. Откуда же берется этот стабильный показатель, если он логически невозможен?

Все дело в технологии, глупец!

Решение, которое предложил Солоу для разгадки своего удивительного па­радокса, заключалось в техническом прогрессе. Технический прогресс приво­дит ко все большей и большей экономии на той составляющей, предложение которой постоянно: на рабочей силе. Иными словами, технический прогресс помогает одному и тому же количеству рабочих добиваться большего.

Солоу утверждал, что технический прогресс происходит по внеэкономичес­ким причинам — таким, как прогресс фундаментальной науки. Судя по уве­ренному продвижению технического прогресса в США, можно было предпо­ложить неизменность его темпов. Именно его скорость определяла долгосроч­ный рост дохода на душу населения.

Представьте себе, что технология — это схема, которая связывает в единое целое рабочих и машины. Технический прогресс делает эти схемы лучше и луч­ше. Например, сначала рабочие должны были прослеживать судьбу изготовляе­мого продукта от начала до конца производственного процесса. Я беру сырье из груды на заднем дворе, несу его к плавильному агрегату и расплавляю. По­том несу расплавленный металл к формовочной машине и формую расплав­ленное сырье в изделие. После этого доставляю получившееся изделие к поли­ровочной машине и полирую его. Теперь несу к машине для покраски и крашу. А когда высохнет, бросаю в грузовик и везу продукт к дому клиента-заказчика. Получив деньги заказчика, еду в банк, чтобы положить деньги на счет, а потом возвращаюсь на завод. Там снова беру сырье из груды на заднем дворе, несу его в плавильный агрегат…

Однажды я получаю по почте новую схему от некоего мистера Г. Форда из Диаборна, штат Мичиган. Мистер Форд утверждает, что будет эффективнее, если каждый рабочий останется у одной машины и передвижения станет со­вершать изделие, а не рабочий. Мистер Форд предлагает установить конвейер для перемещения изделия от одной машины к другой. Теперь я постоянно стою у одной машины — покрасочной. Все то время, которое я тратил на беготню от одного агрегата к другому, больше не теряется. Кроме того, я приобретаю огром­ный опыт в деле покраски. Я могу использовать дополнительное время и опыт, чтобы покрасить большее число изделий. У каждого из рабочих за другими ма­шинами тоже появляется дополнительное время для производства. Новая схема экономит труд и позволяет определенному числу рабочих достичь более значи­тельных результатов при использовании тех же машин [8].

Если новая схема возникает одновременно с добавлением новых машин, тех­нический скачок отложит действие закона убывающей отдачи. Я работаю эф­фективнее в силу более разумного способа организации моего рабочего време­ни. При новой схеме становится как будто бы больше рабочих, то есть увеличи­вается объем как вложенного труда, так и оборудования, и до убывания отдачи от машин дело не доходит.

Этот пример иллюстрирует общий принцип: технический прогресс позво­ляет избежать убывания отдачи, если он приводит к экономии на той состав­ляющей, предложение которой фиксированно, — на рабочей силе. Каждый ра­бочий становится все более эффективным за счет более удачной технологии, и эффект получается тот же, как если бы увеличилось число рабочих. При этом одновременно с эффективным количеством рабочих увеличивается и коли­чество машин, и убывания отдачи не происходит.

В долгосрочной перспективе весь рост производства на единицу рабочей силы должен обеспечиваться за счет трудосберегающего технического прог­ресса.

Отступление. Луддитское заблуждение

Некоторые люди считают, что трудосберегающий технический прогресс — зло для рабочих, потому что он лишает их работы. Это луддитское заблужде­ние, одна из глупейших идей за всю богатую историю глупых идей в экономи­ке. Разобраться в том, почему это глупо, — хороший способ еще раз подтвер­дить наглядными примерами логику Солоу.

Луддиты, давшие имя движению, были рабочими трикотажных и кружев­ных мануфактур в английском городе Ноттингеме. Их первые выступления состоялись в 1811 г. [9]: в знак протеста против безработицы они поломали ткацкие станки, которые воплощали собой новые трудосберегающие техноло­гии. Бунтовщики пропагандировали свои действия в памфлетах с таинствен­ной подписью «Король Лудд». Со стороны трикотажников учиненный разгром был понятным средством самозащиты. Они обладали навыками, годившими­ся для старых технологий, и знали, что для новых технологий их умения не по­надобятся. Английские чиновники, тщательно изучив вопрос, отреагировали на беспокойства луддитов — в январе 1813 г. четырнадцать из них были пове­шены.

Однако истинная глупость проявилась позже, когда некоторые мыслители решили, что борьба луддитов — универсальная модель, и превратили эту мо­дель в луддитское заблуждение. Оно заключается в предположении, что техни­ческий прорыв в экономике, обеспечивающий производство одного и того же количества товаров силами меньшего числа рабочих, приведет экономику к состоянию, когда рабочих будет требоваться меньше. Почему-то последовате­лям луддизма никогда не приходил в голову альтернативный вариант разви­тия событий — производство большего количества товаров силами прежнего количества рабочих. Трудосберегающая технология — это термин, обозначаю­щий технологию, увеличивающую объем производства на единицу рабочей силы. Все стимулы рыночной экономики ведут к увеличению инвестиций и произ­водительности, а не к уменьшению занятости; в противном случае некоторые крайне глупые фабриканты упускают возможности для получения прибыли. При большей производительности прежнего числа рабочих доход каждого ра­бочего увеличивается.

Конечно, вполне может возникнуть безработица среди тех, кто владеет толь­ко старой технологией — как и было у луддитов. И такая безработица действи­тельно способна оказаться гибельной для ее жертв. Но рабочие в целом при на­личии более мощных технологий, увеличивающих производительность, выиг­рывают. Луддиты путают сдвиг занятости при переходе от старых технологий к новым с общим падением занятости. Первое происходит; второе — нет. В странах, где наблюдается технический прогресс, таких, как Германия, Великоб­ритания и США, не наблюдается долгосрочная тенденция к увеличению безра­ботицы. При этом в них наблюдается долгосрочная тенденция к увеличению дохода на одного рабочего [10].

Логика Солоу ясно показала, что трудосберегающий технический прог­ресс — единственная возможность увеличения производительности рабочего в долгосрочной перспективе. Неолуддиты отрицают эту единственную возмож­ность, которая может увеличить доходы рабочих в долгосрочной перспекти­ве, — новые трудосберегающие технологии. И в этом состоит горькая ирония.

Луддитское заблуждение живо до сих пор. Взгляните хотя бы на такой серь­езный документ, как ежегодный «Доклад о развитии человека» (Human Deve­lopment Report) Программы развития ООН. Отчет 1996 г. повествует о «росте без прироста рабочих мест», наблюдающемся во многих странах. Его авторы говорят, что такой «рост без прироста» происходит, когда темпы роста заня­тости отстают от темпов роста выпуска, что приводит к «крайне низкому дохо­ду» миллионов трудящихся. В докладе за 1993 г. выражено такое же беспоко­йство из-за той же «проблемы» — «роста без прироста рабочих мест», который был особенно заметен в развивающихся странах в 1960-1973 гг.: «Темпы роста ВВП были довольно высокими, но темпы роста занятости отставали от них почти наполовину» [11]. Аналогично в исследовании ситуации во Вьетнаме в 2000 г. оплакивается медленный рост занятости в сфере производства по срав­нению с ростом производства [12]. Авторы всех этих отчетов забывают, что более быстрый рост ВВП по сравнению с ростом занятости называется ростом дохода на одного рабочего, и это единственный способ увеличить «крайне низ­кие доходы» рабочих [13].

Переход

Увеличение числа машин на одного рабочего не служит источником дол­госрочного роста. Но оно могло бы быть источником роста в процессе перехо­да экономики на долгосрочный путь развития. Экономика, которая начинала с небольшого числа машин, получает очень высокий доход на каждую дополни­тельную машину. Поэтому на время инвестиции могли бы обеспечить высо­кие темпы роста. По мере накопления средств производства дело дойдет до убывания отдачи и рост замедлится. В конце концов, экономика достигнет сба­лансированного состояния, и ее рост будет определяться трудосберегающим техническим прогрессом. Иными словами, мы можем все-таки считать инвести­ции важным источником роста, если переход важен для долгосрочного роста.

Однако мысль о том, что переход важен для долгосрочного роста, не бес­спорна. Если рост в основном объясняется переходом к долгосрочному состоя­нию, то поначалу машин должно быть очень немного, а доход на них — очень высок. Это означает, что доход на машины — процентные ставки — в эконо­мике должны были бы быть поначалу очень высокими. Точнее, процентные ставки должны были бы быть абсурдно высокими. Как подсчитали Роберт Кинг и Серджио Ребело, чтобы объяснить экономический рост в США, надо допус­тить, что процентные ставки в стране сто лет назад в период переходного роста капитала на одного работника должны были бы превышать 100 %. Однако дан­ные по процентным ставкам в США показывают, что они были сравнительно постоянными (и, безусловно, никогда не достигали 100 %); это подтверждает вывод Солоу о том, что экономический рост в США — долгосрочный феномен, а не переходное движение от низкого значения объема капитала к высокому.

Объяснение экономического роста переходными периодами не совсем со­гласуется с логикой. Предполагается, что все экономики начинают с точки от­счета, далекой от состояния сбалансированного роста. Тогда инвестиции в сред­ства производства должны помочь в ускорении темпов роста некоторым стра­нам. Каким именно? Тем, которые стартовали с точки, расположенной ниже их траектории сбалансированного роста. После этого они станут расти со скорос­тью технического прогресса. Экономика стран, которые стартовали с точки, расположенной выше траектории сбалансированного роста, будет расти мед­ленно, а то и вовсе сокращаться, пока не начнет движение по этой траектории. Тогда они также будут расти со скоростью технического прогресса.

Однако пропагандисты идеи «инвестиции — двигатель роста» не дают объ­яснений, почему, собственно, все страны должны находиться столь далеко от траектории сбалансированного роста. В отсутствие такого объяснения наибо­лее логично было бы предположить, что большинство стран находится, на­оборот, близко к ней.

Солоу в тропиках

Роберт Солоу никогда не упоминал о разнице в доходах между странами как о чем-то, что должна объяснить его теория. Он вообще применял свою теорию только к экономическому росту в США, где ключевой особенностью был ус­тойчивый подъем экономики на протяжении длительного времени. И уж тем более он ни разу не вел речь о тропических странах. Солоу не виноват в том, что его модель использовали применительно к этим странам. Тем не менее она стала основной теорией роста, которую преподавали на факультетах экономи­ки. И в 1960-е гг. экономисты пользовались моделью Солоу для объяснения любых явлений экономического роста, включая те, что наблюдались в бедных тропических странах.

Вот как в рамках этой модели объясняется различие между странами. Пред­полагается, что у всех стран есть равный доступ к одним и тем же технологиям и во всех странах наблюдается одинаковый темп технического прогресса. За этим стоит убежденность, что крупный технический прорыв, осуществленный в одной стране, может быть осуществлен и во всякой другой. (То есть главное не в том, что конкретные страны осуществляют тот или иной технический прорыв, а в том, что они могут его осуществить.) Как только какие-то схемы становятся доступны в какой-либо стране, их можно использовать и в любой другой.

Рассуждая таким образом, мы игнорируем реальную разницу в степени дос­тупности технологий. И при таком подходе получается, что единственная при­чина, по которой одни страны беднее других, состоит в том, что они начинают движение к росту с меньшим количеством машин. Бедные тропические стра­ны получат более высокую отдачу от машин, чем богатые страны с умеренным климатом. У бедных тропических стран будет более сильная мотивация для быстрого роста, чем у стран с умеренным климатом, растущих с темпом тех­нического прогресса. В конце концов бедные тропики догонят богатые уме­ренные широты и все страны начнут развиваться соразмерно темпам техни­ческого прогресса.

Любая страна, начинающая с низкого объема капитала, компенсирует это досадное обстоятельство очень высокой доходностью на капитал. Междуна­родные денежные потоки направляются в страны с самой высокой доходнос­тью (это вполне естественно — ведь люди реагируют на стимулы). Следова­тельно, международный капитал потечет в экономики с низким объемом ка­питала и высокой доходностью. Неудачливая страна догонит более удачливые страны и забудет о своем бедственном прошлом. Стимулы гарантируют, что бедные будут расти быстрее богатых. Видите, как отвечает подобное представ­ление о ходе вещей послевоенному оптимизму по поводу перспектив разви­тия, о котором шла речь в предыдущей главе.

После того как во многих бедных странах не удалось достичь приемлемого уровня роста, стало очевидным, что взгляды Солоу не могут объяснить разни­цу в доходах между странами. Коллега Солоу, другой нобелевский лауреат, Ро­берт Лукас отметил одну из существенных проблем некритичного примене­ния модели Солоу для объяснения разницы в доходах между странами. В США доход на душу населения в пятнадцать раз выше, чем в Индии. По модели Со-лоу, при одинаковой доступности технологий для всех стран такая разница в до­ходах может возникнуть только из-за того, что у американских рабочих больше машин, чем у индийских. На сколько же больше машин должно быть у амери­канских рабочих, чтобы объяснить пятнадцатикратный разрыв в уровне дохо­дов? Поскольку машины не очень важны в качестве составляющей произво­дства, то ответ будет такой: очень на много. Расчеты Лукаса показывают, что на каждого американского работника должно приходиться примерно в 900 раз больше машин, чем на одного работника в Индии [14]. У американских работ­ников действительно больше машин, но не на столько. Те, кто занимался подо­бными расчетами, утверждают, что у американских рабочих капитала пример­но в двадцать раз больше, чем у индийских.

Почему нужно, чтобы у американских работников было такое гигантское — в 900 раз! — преимущество по количеству машин, чтобы объяснить пятнадца­тикратный разрыв в доходах? Можно вспомнить о незначительной роли капи­тала в производстве: им определяется только треть всего объема производства. Объяснение разницы в доходе по странам при помощи сравнительно второс­тепенной составляющей, такой, как капитал, неубедительно. По модели Со-лоу, разница в доходах стран может объясняться только колоссальной разни­цей в количестве машин на одного работника.

Этого никто не предвидел, хотя и следовало бы. В конце концов сам Солоу объяснил, почему разницей в количестве машин нельзя объяснить разницу в доходах в рамках одной страны, например рост выпуска продукции на одного работника в США в течение сорока лет, — для этого пришлось бы предполо­жить, будто изначально машин было гораздо меньше, чем в действительнос­ти. По той же логике разницей в количестве машин нельзя объяснить расхож­дение в уровне доходов в разных странах.

Технический прогресс — вот, согласно Солоу, фактор, решающий проблему убывающей отдачи и объясняющий долгосрочный рост в одной стране. Одна­ко технический прогресс связан с внеэкономическими факторами — такими, как, например, фундаментальная наука, — и не объясняет различия между стра­нами. Можно предположить, что технология меняется с течением времени по внеэкономическим причинам, к которым относят научные открытия. Но труд­но поверить, что страны развиваются разными темпами, потому что техничес­кий прогресс в них идет по-разному вследствие какой-то таинственной внеэ­кономической причины. Это подобно утверждению, что темпы роста разные, потому что они разные. И снова возникает потребность вспомнить об эконо­мических стимулах. Тому, что в разных странах различный уровень техническо­го развития, должны быть экономические объяснения. Если технический фак­тор так важен, что им можно объяснить устойчивый рост дохода в одной стра­не в течение продолжительного времени, то по логике вещей именно им могла бы объясняться и существенная разница в доходах между отдельными страна­ми. А если технология в разных странах различается, то должны существовать сильные экономические стимулы для овладения лучшими технологиями. Этот вопрос — о реакции технологии на стимулы — я рассмотрю в третьей части книги.

Доходность и потоки капитала

Мы даже еще не дошли до самого худшего из того, чем чревата идея «сред­ства производства — ключ к развитию». Лукас рассчитал предполагаемый уро­вень доходности машин. Оказалось, что если мы попытаемся объяснить всю разницу в доходах между Индией и США разницей в количестве машин, то в Индии машины должны быть распространены в 900 раз меньше, чем в США.

Лукас использовал принцип Солоу, по которому отдача от машин выше, когда их не хватает, и подсчитал, что на индийские машины норма прибыли должна быть в этом случае в 58 раз выше. Эти данные о гипотетических сверхприбы­лях подтверждают расчеты Кинга и Ребелло по доходности капитала сто лет назад. Как мы помним, она должна была бы превышать 100 %, если объяснить американский экономический бум накоплением капитала в переходный пери­од. При таких мощных стимулах к инвестированию в бедные страны Лукас удивленно спрашивал: «Почему же капитал не перетекает из богатых стран в бедные?»

Ответ может заключаться в том, что в бедных странах инвестор сталкивается с рядом трудностей: политическая нестабильность, коррупция, риск экспро­приации и т.п. Но разница в доходности слишком велика, чтобы подобные препятствия ее полностью аннулировали. Даже если иностранный инвестор может вывезти из Индии всего две рупии из каждой сотни рупий прибыли, он все равно оказывается в выигрыше. При этом никто не считает, что вероятность экспроприации в Индии составляет 98 %. Даже феноменально коррумпиро­ванные правительства не достигают среднего уровня воровства в 98 центов на каждый доллар, тем более на протяжении многих лет. Так что, утверждал Лу­кас, несмотря на определенный политический риск, с которым сопряжены ин­вестиции в Индию, капитал должен рекой течь из Нью-Йорка в Нью-Дели. Лю­ди должны реагировать на стимулы.

Тем не менее этого не происходило. В 1990-е гг. общий приток новых зару­бежных займов и инвестиций в американскую экономику составлял 371 дол­лар в год на каждого американского гражданина. В этот же период займы и ин­вестиции, идущие в Индию, составляли на каждого гражданина страны 4 цента в год. Стимулы для инвестирования в Индию не работали.

И подобная скудость иностранных капиталовложений не является каким-то необычным явлением для бедных стран. В 1990 г. наиболее богатые 20 % на­селения Земли получили 92 % совокупных портфельных инвестиций, в то вре­мя как самые бедные 20 % — 0,1 %. Те же самые богатые 20 % получили 79 % прямых иностранных инвестиций, а самые бедные 20 % — 0,7 %. В целом бога­тейшие 20 % мирового населения получили 88 % совокупных потоков частно­го капитала, а беднейшие 20 % получили 1 %.

Рост, которого не было

Больше всего против модели Солоу при ее применении к разным странам свидетельствовало то, что экономический рост во многих бедных странах не наблюдался. А ведь при высокой доходности на дефицитный капитал у бедных стран были все стимулы для более быстрого роста, чем в богатых странах. Чем беднее страны, тем более высокими должны были бы быть темпы их роста. Но этого не случилось.

Любопытно, что первые экономисты, которые констатировали отсутствие роста во многих бедных странах, вовсе не были специалистами по этим стра­нам. Профессиональные эксперты по развитию, которые следили за события­ми в бедных странах, прекрасно видели, что в Африке и Латинской Америке дела идут из рук вон плохо. Однако эти специалисты не замечали, что развитие событий ставит под угрозу прежнюю парадигму роста. Потребовалось вмеша­тельство Пола Ромера — ученого, занимающегося развитыми экономиками. Именно он, проанализировав данные, указал на то, что прежняя парадигма не работает.

Ромер использовал данные по ста с лишним странам из Справочника по на­циональным доходам, составленного Робертом Саммерсом и Аланом Хесто-ном. К своему докладу на ежегодной конференции по макроэкономике Нацио­нального бюро экономических исследований в 1987 г. Ромер проанализировал данные за период с 1960-го по 1981 г. Он показал, что бедные страны не росли быстрее, чем богатые. А это означало, что предсказание Солоу в применении к тропическим странам оказалось неверным.

Как ни странно, 1960-1981 гг. были хорошими для бедных стран. И до, и по­сле этого периода дела обстояли хуже. Но и относительно благополучных лет хватило, чтобы нанести по старой парадигме Солоу в ее применении к тропи­ческим странам смертельный удар.

Последний год в данных Ромера —1981 г. — был последним хорошим годом для многих бедных стран. Как мы увидим в пятой главе, в странах Латинской Америки и в странах Африки, расположенных южнее Сахары, после 1981 г. на­ступили два десятилетия, потерянных для экономического роста. Страны Ближ­него Востока и Северной Африки пошли под откос немного позже. После 1981 г. бедные страны не только не догнали богатые, но и ухудшили свое положение.

У трех пятых беднейших стран после 1981 г. рост доходов на душу населе­ния был нулевым или отрицательным. У двух пятых стран, где в 1960-1981 гг. дела шли особенно плохо, показатели не улучшились и в 1981-1998 гг. Те стра­ны, у которых дела в 1960-1981 гг. шли получше, утратили свои позиции. При этом в наиболее богатых 20 % стран сохраняется положительный рост, равный примерно 1 % на душу населения в год. Во вторых 20 % стран — группе, в кото­рую входят «звезды» Юго-Восточной Азии, — средний рост тоже находился на приемлемом уровне.

У богатых стран тоже бывали периоды замедления роста. В 1981-1998 гг., например, в США рост на душу населения в год составил 1,1 % — при 2,2 % в 1960-1980 гг. Но такое замедление — мелочь по сравнению с изменением в темпах роста подушевого дохода Нигерии: от 4,8 % в 1960-1980 гг. до -1,5 % в

1981-1998 гг.

Несмотря на все стоны и причитания богатых стран о низких темпах роста, в среднем за последние полвека их дела шли намного лучше, чем у бедных. Отношение подушевого дохода в богатейшей стране к подушевому доходу в беднейшей стране за это время резко выросло. Богатые стали богаче; бедные застряли на прежнем уровне (рис. 3.1).

За весь период с 1960-го по 1999 г. дела в бедных странах шли существенно хуже, чем в богатых; две пятые беднейших стран едва дотягивали до положи-

Максимальный подушевой доход по выборке из 58 стран

Минимальный подушевой доход по выборке из 58 стран был в 1998 г. ниже, чем в 1950 г.

Рис. 3.1. Максимальный подушевой доход во второй половине XX в. сильно вырос, а минимальный подушевой доход стагнировал. тельных значений роста объема производства. Четыре пятые беднейших стран в 1960 г. (речь идет только о тех странах, по которым у нас есть данные) при­мерно соответствовали тому, что позже получило название «третий мир». 70 % этих стран третьего мира за весь рассматриваемый период имели более низкие показатели роста по сравнению с медианным темпом роста ВВП на душу насе­ления в богатейших странах, равным 2,4 %. Бедные отставали, а не догоняли.

Знамение истории

Когда стало ясно, что вопреки прогнозу бедные страны не растут быстрее, экономисты решили внимательнее присмотреться к тому, что происходило в этих бедных странах в более отдаленные времена. Когда в 1960-е гг. к тропи­ческим широтам начали применять модель Солоу, экономисты принимали как данность то, что бедные страны бедны. Никто в тот момент не задавался вопросом о том, как именно бедные страны стали настолько бедны по сравне­нию с богатыми странами.

Когда же этим вопросом все-таки задались, ответ на него не потребовал дол­гих размышлений. Бедные страны оказались бедны, потому что на протяже­нии определенного предшествующего периода они росли медленнее. Видимо, давным-давно, где-то между временами Адама и Евы и нынешним днем, дохо­ды разных народов были гораздо более равномерными. А поскольку теперь доходы разных стран крайне неравномерны, можно предположить, что уров­ни национальных доходов постепенно все больше расходились. Это также про­тиворечит прогнозу модели Солоу при ее применении к разным странам. Ведь согласно ей доходы стран будут все более равномерными.

Лэнт Притчетт из гарвардской Школы государственного управления имени Кеннеди изложил эти размышления в одной из недавних статей [15]. Логика тут довольно простая. Сегодня в очень бедных странах доход на душу населения лишь чуть-чуть превышает элементарный минимум, необходимый для выжи­вания. Следовательно, в очень бедных странах сегодня доход на душу населения примерно такой же, каким он был сто или двести лет назад. Меньше он быть и не мог, потому что тогда оказался бы ниже указанного минимума и в стране никого бы не осталось. Очень богатые страны сто-двести лет назад тоже были гораздо ближе к уровню выживания: наши данные показывают, насколько вырос их подушевой доход за последние пару веков. Следовательно, за последние сто или двести лет пропасть между самыми богатыми и самыми бедными выросла.

Если у вас еще остаются сомнения, ознакомьтесь с современными данными по беднейшим странам. Плодовитый историк-экономист Ангус Мэддисон со­брал данные за период с 1820-го по 1992 г. по двадцати шести странам. Хотя бедные страны в списке Мэддисона представлены недостаточно, расхождение все равно очень заметно. В наши дни подушевой доход в самой богатой стра­не — США — в тридцать раз выше, чем в беднейшей — Бангладеш. В 1820 г. та­кое соотношение между самыми богатыми и самыми бедными странами было лишь три к одному (рис. 3.2). Восемь стран, относимых ныне к бедным, и в 1820 г., по выборке Мэддисона, находились в нижней части графика. (Мексика, страна с самым высоким рангом из нынешних восьми беднейших стран за всю историю, в 1820 г. была десятой от конца.) Таким образом, страны, которые были в 1820 г. в нижней части графика, так и остались внизу; доходы же в бога­тых странах выросли в десять и более раз.

1820                                   1992

Рис. 3.2. Богатые стали богаче (1820-1992)

Это поразительно! Свыше 90 % доходов в большинстве богатейших на сего­дня стран созданы после 1820 г. Но уровень доходов, которого они достигли почти два века назад, уже был мощным фактором, определившим их будущее богатство.

Историю экономики пишут победители

Так почему же в экономической мысли так долго сохранялось предположе­ние, что бедные догонят богатых? Например, Уильям Баумоль из Принстона написал знаменитую статью, в которой показал, что группа из шестнадцати промышленно развитых стран за последние сто лет подтянулась к лидеру. В этой группе бедные страны росли быстрее богатых. Исходя из этого, утвер­ждал он, можно говорить об общей тенденции к выравниванию национально­го дохода [16].

Каким образом Баумоль пришел к выводу, столь разительно отличающему­ся от неопровержимых аргументов Притчетта? Выясняется, что вывод Баумоля, как и вообще подобная точка зрения, широко распространенная в экономичес­кой науке на протяжении долгого времени, основан на ошибке. (Она кажется очевидной, когда на нее укажут, однако до этого не бросается в глаза.) Лишний раз убеждаешься в том, сколь упорно приходится работать экономистам, пре­жде чем ответить даже на такой элементарный вопрос: растут бедные страны быстрее богатых или нет? Брэд де Лонг из Беркли указал на ошибку в анализе Ба-умоля, задавшись вопросом о том, по какому принципу тот выбрал страны для анализа [17]. Страны, по которым исторические данные легко доступны, — это те страны, которые сегодня богаты. Они могут позволить себе содержать исто­риков и экономистов, которые восстанавливают данные по доходам за долгие периоды. Баумоль выбрал страны, данные по которым были легко доступны, — что неудивительно; и самим своим выбором он непроизвольно предопределил заключение о выравнивании. Естественно, что эти страны, ныне богатые, с ка­кой бы точки ни начинали, будут демонстрировать тенденцию к сближению уровня доходов. Поскольку выборка никак не выделяла начальные условия, по­нятно, что для разных стран они были различными. Одни, вероятно, к тому вре­мени уже были довольно богаты, другие — сравнительно бедны. В конце кон­цов, все они оказались богатыми. И раз Баумоль построил свою выборку имен­но таким образом, неудивительно, что первоначально более бедные страны в этой группе, которые в конце концов так или иначе стали богатыми, росли быс­трее, чем страны, которые были богатыми изначально.

Подобное смещение объясняет, в чем Баумоль ошибся (он признал это после разъяснения де Лонга). В целом данная история помогает понять, почему в эко­номических кругах так долго не подвергался сомнению факт выравнивания уровней национального дохода. Экономисты анализировали страны, которые в результате выходили победителями, поскольку именно по этим странам легко было получить надежные данные. (Кроме того, экономисты из богатых стран предпочитают изучать и посещать другие богатые страны.) Историю экономи­ки пишут победители.

Даже выборка Мэддисона сильно пострадала от смещения в сторону побе­дителей, так как в нее вошли только восемь стран, которые Всемирный банк се­годня характеризует как бедные — это менее трети выборки. А ведь бедные страны составляют в мире большинство. Выборка Мэддисона, по которой нуж­но было установить хотя бы приблизительно доход стран в 1820 г., не включает ни одну из африканских стран. Нехватка данных по Африке напрямую связана с бедностью. Чад не содержит многочисленную армию историков-экономис­тов, которые изучают прошлое своей страны. В бедном (и страдающем пого­ловной неграмотностью) Чаде в 1820 г. не было государственного управления статистики, которое выдавало бы необходимые цифры. Если исходить из того, что нынешние бедные страны не могли с тех пор значительно увеличить доход, станет очевидно, что в более полной выборке свидетельств того, как богатые становятся богаче, было бы еще больше.

Даже в сделанном мною анализе тенденций за период с 1960-го по 1999 г. было смещение в сторону победителей. Практически по всем странам, кото­рые в итоге оказываются победителями, есть надежные данные; в то же время по странам, в которых происходили разного рода катастрофы, часто не сущест­вует полноценной статистики. Это легко проверить, изучив классификацию стран по методике Всемирного банка на конец вышеуказанного периода; стра­ны делятся на промышленно развитые (члены Организации экономическо­го сотрудничества и развития) и развивающиеся. В мой анализ тенденций за 1960-1999 гг., показавший, что бедные страны растут медленнее, включались только те сто стран, по которым есть данные за 1960-й и 1999 гг. Только по одной промышленно развитой стране нет полных данных — Германии, по­скольку трудно получить сопоставимые сведения по периодам до и после объ­единения страны. И, напротив, нет полных данных по половине стран, кото­рые Всемирный банк классифицирует как развивающиеся. Следовательно, моя выборка, относящаяся к 1960-1999 гг., была смещена в пользу тех, кто в итоге оказался победителем.

Я уже показал, что в 1960-1999 гг. бедные страны характеризовались тен­денцией к более медленному росту, а богатые страны — к более быстрому. Те­перь, осознавая смещение данных в пользу победителей, я понимаю, что и та­кой вывод недостаточно радикален. Возможно, в странах, которые не попали в выборку — таких, как Мьянмар, Заир (Конго), Либерия, Чад и Гаити, — ситуа­ция была бы еще хуже. При плохих экономических показателях трудно под­держивать надежную работу статистических служб. Например, к 1999 г. ста­тистическая служба Заира развалилась; более ранние данные показывают дол­госрочные отрицательные темпы роста — на 2,4 % в год.

Статистика роста и Банда Четырех

Самый простой способ оценить важность накопления капитала состоит в том, чтобы рассчитать, в какой степени рост выпуска на одного рабочего объ­ясняется ростом капитала на одного рабочего. Вклад роста капитала на одного рабочего в рост выпуска на одного работника равен доле капитала в произво­дстве, умноженной на темпы роста капитала. Как я уже отмечал, доля капитала в производстве равна примерно одной трети, поэтому если объем капитала на одного рабочего растет на 3 %, то вклад капитала в рост составит 1 %. Если рост выпуска на одного работника составит 3 %, мы сможем сказать, что капитал отвечает за треть роста. Рост, который не объясняется накоплением капитала, будет объясняться техническим прогрессом. Вклад трудосберегающего техни­ческого прогресса в рост равен доле труда (единица минус доля капитала), ум­ноженной на темпы технического прогресса. Иначе говоря, если трудосберега­ющий технический прогресс идет со скоростью 3 %, можно сказать, что за счет технического прогресса достигаются 2 процентных пункта из 3 % роста.

Элвин Янг из Чикагской школы бизнеса провел такие расчеты по быстро­растущим экономикам Юго-Восточной Азии — так называемой Банде Четы­рех (Корея, Тайвань, Сингапур и Гонконг). Он пришел к выводу, что в основ­ном быстрый рост стран Восточной Азии был вызван накоплением капитала и лишь в небольшой степени — техническим прогрессом. Наиболее удивитель­ными оказались данные по Сингапуру, где скорость технического прогресса составляла только 0,2 % в год. Позднее Пол Кругман писал об этих открытиях в журнале Foreign Affairs. Он провел аналогию между капиталоемким ростом в Сингапуре и капиталоемким ростом в СССР, чем вызвал бурю протеста. Премь­ер-министр Сингапура публично обвинил Кругмана в клевете и заявил, что от­ныне Сингапур будет стремиться к техническому прогрессу 2 % в год [18].