Ян Кризи Дороже золота

^{Иллюстрация Владимира БОНДАРЯ}

За три дня до соревнований, дождавшись, когда Делрой закончит разминку после тренировочного забега, тренер вызвал его к себе для разговора. Делрой сразу же понял, что речь пойдет о чем-то важном. Работа Мичито, которой способствовала искусственно улучшенная эмпатия, означала исключительную чувствительность к настроениям подопечного, чтобы помочь ему добиться наилучшего результата. Временами эта сонастроенность делалась взаимной, и сейчас Делрой различал на лице Мичито редкое для того волнение.

— Прогноз на день забега наконец-то определился, — сообщил Мичито. — Температура идеальная. Влажность идеальная. Скорость ветра чуть-чуть меньше допустимого предела. Направление ветра…

— Идеальное? — перебил Делрой.

— Всю дорогу в спину! — Мичито расплылся в восторженной улыбке. — Это последнее, чего нам не хватало. Ты в отличной форме, погода будет лучше некуда, мы на две тысячи метров выше уровня моря, — Мичито повел рукой вокруг, словно собирая воедино множество других факторов, способных повлиять на результат, — и все это сводится к одному!

— Я выиграю забег? — Делрой не понимал ликования Мичито: погода ведь будет одинаковой для всех участников.

— Да, но это неважно. Победа — ничто; у тебя есть шанс установить рекорд!

Мичито остановился, дожидаясь, пока сказанное дойдет до атлета. Высшие спортивные достижения были темой, которую спортсмены и их тренеры обычно не обсуждали, ведь рекорды держались так долго, что побить их было практически невозможно. Время забега на сто метров для мужчин оставалось в значении 8,341 секунды на протяжении последних семидесяти лет.

Делроя пронизал поток радости, мышцы напряглись, словно бы уже готовясь к выстрелу стартового пистолета.

— Правда? Мировой рекорд?

— Да, единственный и неповторимый! Бесценный, дороже золота!

Возбуждение выплескивалось из Мичито, заражая Делроя, чья ответная реакция, в свою очередь, передавалась тренеру, так что между ними образовался некий замкнутый контур. Это действовало почти как наркотик. И правда, Делрой никогда не испытывал ничего настолько близкого к опиуму, как этот головокружительный поток. Настоящих наркотиков ему за всю жизнь пробовать не доводилось ни разу — на этот счет правила были очень строги, равно как и в отношении множества других вещей.

Мичито внезапно возвратился к своей обычной серьезности.

— Шанс есть, я сказал. Настоящий шанс. Но только если все пойдет гладко, как перышко ангела. Нам нужно абсолютное совершенство! Не должно быть никаких отклонений, ничего отвлекающего.

Что-то в этом роде он говорил всегда накануне серьезного забега, и все же на этот раз все его поведение указывало на нечто большее, чем просто строгий режим.

— Я думаю, — продолжал Мичито, — будет лучше, если ты этой ночью не возвратишься на виллу, а останешься здесь, на тренировочной площадке. Здесь надежнее контроль, гораздо меньше риска…

— Да что со мной случится?

— Я хочу, чтобы ты был подальше от людей, и здесь это легче устроить. Поживешь затворником, не встречаясь ни с кем, кроме своей команды тренеров. Неприятно, понимаю, но это ведь всего на три дня.

Делрой поморщился, однако спорить не стал. Мичито виднее, Помимо обычных настроек здоровья и внешней привлекательности, главным искусственным улучшением Мичито была сверхъестественная эмпатия, позволявшая предугадывать реакцию Делроя и таким образом определять оптимальные условия для достижения успеха. Если он чувствовал, что затворничество необходимо — значит, необходимо. Это всего лишь еще одна строчка в программе, которой Делрой следовал всю свою жизнь.

Программа имела две фазы, привычные для Делроя, как две его ноги. Порой, когда он отрабатывал на дорожке шаговые схемы, программа с каждым шагом стучала у него в мозгу: левая, правая, левая, правая — забег, тренировка, забег, тренировка…

— Это больше, чем любая медаль, — продолжал Мичито. — Олимпийские игры — как луна, которая постоянно висит в небе и прибывает раз в четыре года, а рекорд — это комета, она всего лишь раз вспыхивает на небосклоне и исчезает навсегда. Это, может быть, единственный случай за твою карьеру, когда совместились все нужные условия; такой шанс вряд ли когда-нибудь выпадет! Но если мы смогли предсказать эту возможность, то сумеют и другие. Теперь, когда погода определилась, все уже знают, что ты попытаешься побить рекорд. Журналисты будут роиться вокруг тебя, как пчелы. Ведь это величайшее спортивное событие за целое десятилетие, и к тому же речь не только о спорте…

Мичито замолк, но Делрой знал, на что он намекает. Право на спортивные рекорды имели только стандартные люди без искусственных улучшений, так называемая «видовая модель». Поскольку стандартные уже давно превзойдены своим улучшенным потомством, любое их достижение считалось большим событием, и движение Естественной Жизни приветствовало его как доказательство, что древняя модель еще не окончательно устарела.

— И есть еще один момент, которого нам следует остерегаться, — сказав это, Мичито ненадолго замолк, чтобы подчеркнуть следующие слова: — Саботаж. Не все хотят, чтобы ты побил рекорд. Мы не можем рисковать твоим успехом. Я уже организовал дополнительную охрану.

Саботаж? Да нет, вряд ли подобное возможно. Действительно такая опасность существует или это только фантом, вызванный к жизни, чтобы убедить Делроя принять затворничество?

Вот в чем проблема, когда твой тренер сосредоточен лишь на том, чтобы ты выполнил свою задачу: никогда не знаешь, правду он говорит или врет, решив, что подобная ложь будет иметь максимальную мотивационную ценность.

Впрочем, не имеет значения, правда это или нет. Важен только рекорд.

На следующий день Делрой выбрил голову. Это была обычная процедура перед соревнованиями: волосы создавали лишь крошечную долю общего сопротивления тела, но сейчас любая доля шла в счет.

Все равно что сидеть в тюрьме… Нет, даже хуже: там каждый час твоей жизни не подвергается скрупулезному регулированию, тебе оставляют выбор хотя бы в мелочах: попросить обычную капусту или цветную, отправиться на прогулочный двор или в библиотеку. Делрой подобной свободы не имел. Все его тренировки расписаны заранее; в точности определено, сколько времени он должен провести на каждом из гимнастических снарядов или на беговой дорожке. Его диета просчитана до калории.

Чтобы иметь хоть какую-то надежду на рекорд, ему необходима безупречная форма. За сотни лет соревнований забеги становились все короче. Чем меньше рекордное время, тем труднее его побить и тем реже это происходит. Промежутки между новыми рекордами растягивались до десятилетий и веков, а разница в значениях самих результатов уменьшалась по асимптотической кривой.

Если бы ему позволили поговорить с журналистами, Делрой с удовольствием употребил бы слово «асимптотический» — хотя бы для того чтобы обмануть их ожидания. Стандартных всегда считали тупыми, особенно атлетов, потому что… ну, вообще-то Делрой не знал, откуда взялось представление о глупости спортсменов, но никто не ожидал, что они станут употреблять длинные многосложные слова.

Что касается значения этого слова, Делрой не смог бы процитировать математическое определение, но зато понимал его суть. Рекордное время уменьшалось все более мелкими порциями на протяжении все более долгих периодов, приближаясь к пределу человеческих возможностей, некоей абсолютной скорости, какой когда-либо сможет достичь человек — разумеется, без помощи генной инженерии, послеродовой коррекции, искусственных улучшителей телесных характеристик и прочего списка технологий, запрещенных в целях поддержания чистоты рекордов.

Если Делрой установит новую отметку, она может оказаться чуть ли не на самой асимптоте, по крайней мере в пределах тысячной доли секунды от нее. Предыдущий рекорд держался семьдесят лет, а значит, слава Делроя останется с ним на всю жизнь… если только он не перестроит свое тело, прибегнув к помощи одного из улучшений, включающих опцию долговечности.

Слава на всю жизнь, а возможно, и навечно.

Подобные соображения помогали Делрою примириться с унизительным режимом тренировок. Каждая мелочь, какой бы трудоемкой или раздражающей она ни была, помогала уменьшить его личный показатель на 0,008 секунды — это и требовалось, чтобы побить рекорд.

Все было рассчитано, вплоть до последней молекулы жидкости в его мочевом пузыре.

Распрощавшись с волосами, Делрой прошел в то крыло тренировочного корпуса, где размещался Доп, его виртуальная копия. В одну из стен был вмонтирован экран, где виднелось изображение Допа, теперь тоже безволосого. Поскольку Доп копировал Делроя вплоть до атомов, а гладкость экрана превосходила стекло, изображение было даже более точным, чем если бы смотреться в зеркало. Оно показывало Делроя в полный рост — два и три тысячных метра — и нагишом. Оптимальный костюм и обувь были подобраны давным-давно, поэтому, как правило, не имело большого смысла вводить их в картину. Тело атлета представало во всем его великолепии — упругие мускулы под черной кожей. Делрой знал, что некогда цвет его кожи мог вызвать предубеждение. Но в нынешние времена различия между стандартными были пренебрежимо малы в сравнении с той пропастью, которая отделяла их от различных клад — монофилетических групп улучшенных. Стандартные любого цвета вызывали жалость и насмешки. И тем не менее, говоря словами участников движения Естественной Жизни, если улучшенные на самом деле так совершенны, почему среди них столько разновидностей?

Порой, когда ему хотелось чего-нибудь запретного, Делрой говорил своему двойнику: «Я бы сейчас съел мороженого с сиропом и шоколадной глазурью». И тогда экран разделялся на две панели, показывая две различные версии Допа: один из них следовал предписанному режиму, второй же потворствовал своим капризам. Обе модели в сравнении проецировались на день соревнования. Праведный Доп, конечно же, оказывался в лучшей форме — на мельчайшую долю, однако в счет шло все.

Это не мешало Делрою повторять попытки снова и снова. В конце концов, пока не спросишь, не узнаешь. Он мечтал о том, как однажды скажет: «А может, мне отрастить волосы и сделать себе огромное афро?», и его двойник ответит: «Мы об этом не думали, но сейчас произвели вычисления и оказалось, что гигантское афро действительно поможет тебе побить рекорд!».

Однако иногда, получив подряд несколько отрицательных ответов, Делрой просто смотрел на экран и представлял себе, каково это — быть чьим-то двойником, заключенным внутри компьютера. Оказавшись его копией вплоть до последнего атома, Доп в принципе должен был уметь думать и мечтать не хуже, чем сам Делрой.

Впрочем, закон запрещал создавать разумные копии людей и держать их взаперти для расчета диет и упражнений. Высшие мозговые функции Допа были подавлены — он не думал вообще.

Делроя это несколько смущало. Режим его тренировок основывался на имитациях Допа. Годами он пользовался этими расчетами: они принесли ему золото на последней Олимпиаде, а сейчас, даст Бог, принесут и мировой рекорд, И тем не менее тот факт, что умственные способности Допа были стерты, показывал, насколько малую роль играет во всем этом интеллект.

Делрой был просто машиной, выполняющей программу. Ему следовало лишь тренироваться, есть, пить и бегать. Мозги не требовались.

Может быть, атлеты действительно глупы.

Запрограммированный автомат… Подобная мысль чуть было не убила его любовь к бегу. В молодости он не хотел ничего другого, только бежать, бежать, бежать. После первых побед в соревнованиях с ним стали заниматься новые тренеры, и каждый требовал все более изощренного и сурового режима. Делрой бегал быстрее, постепенно приближаясь к своей личной асимптоте, и вносить дальнейшие улучшения становилось труднее, это требовало все более точных инструкций, пока в конце концов он не стал рабом своей безмозглой копии.

Он мирился, потому что это работало. С результатами не поспоришь. И однако после олимпийской золотой медали и, возможно, установления мирового рекорда… во имя всего святого, что дальше?

— Что дальше? — спросил он Допа на большом экране.

Однако имитация никогда не заглядывала дальше соревнований.

В день перед главным забегом Делрой заново повторил все свои ускорения и старты, в то время как из громкоговорителей неслись тщательно сымитированные одобрительные крики зрителей, давая ему возможность заранее привыкнуть к реву толпы. Все происходило с выверенностью метронома. Делрой чувствовал себя заводной игрушкой, пружину которой закручивают все туже и туже…

Мичито ощущал напряжение своего подопечного, однако, как ни странно, не пытался разрядить его. Если все завершится взрывом, это, возможно, придаст Делрою еще большую скорость, чем когда-либо прежде.

После очередной тренировки Мичито с помощниками поспешили обратно в корпус, чтобы сравнить показанный Делроем результат с Доповой имитацией и вычислить последние мельчайшие поправки к диете и режиму сна на несколько оставшихся часов.

Делрой остался снаружи, чтобы насладиться теплым полуденным воздухом и полюбоваться видом. Завтра он будет слишком сосредоточен на забеге, чтобы замечать окружающее, а после этого возвратится домой в Лос-Анджелес — вернется мировым рекордсменом или же, как и прежде, просто олимпийским чемпионом.

Его окружали величественные горы, возвышающиеся над Мехико. Тонкий слой облаков скрадывал сверкание солнца; маленькие точки на их фоне были, наверное, птицами — а возможно, улучшенными людьми, парящими в небесах. Из всех видов улучшений крылья пользовались наибольшей популярностью, несмотря на радикальное хирургическое вмешательство, которое требовалось для послеродового изменения.

На его глазах одна из точек стала расти. С неба спустилась фигура, скользнула к беговой дорожке. Делрой нахмурился. Охрана Мичито справится с вторжением, так что самому Делрою не имело смысла вмешиваться. Он двинулся к раздевалке; его мышцы были напряжены в ожидании конфликта. Он едва не припустился рысцой, но сдержал себя: его упражнения были рассчитаны вплоть до шага и последней капли пота.

Он ощутил на выбритой голове дуновение воздуха от машущих крыльев. Фигура следовала за ним! Летящий с легкостью мог его обогнать, разве что Делрой пустился бы бегом, поэтому он остановился и уселся на один из блоков, огораживавших дорожку, ожидая, пока преследователь приземлится.

Нарушительница — это оказалась женщина — аккуратно опустилась на асфальт перед ним и сложила крылья. Одета в красную шерстяную тунику, босиком, ступни заканчиваются загорелыми человеческими пальцами, а не птичьими когтями, как предпочитали некоторые из летающих клад. Делрою прежде уже доводилось видеть крылатых людей, но его всегда поражало, насколько они маленькие. Женщина напоминала шестилетнего ребенка, страдающего гидроцефалией: тело должно было быть небольшим, чтобы его удерживали крылья, но уменьшение черепной коробки и мозга привело бы к потере способностей. Непропорционально большая голова торчала на тощем тельце, словно тыква, насаженная на морковку.

Делрой взглянул направо, потом налево, недоумевая, что могло случиться с обещанным отрядом охраны. Не то чтобы женщина представляла угрозу — она была совсем крошечной и, судя по всему, не имела оружия. Однако она нарушила его затворничество перед соревнованиями, которое Мичито полагал столь необходимым.

— Ваших охранников отвлекли, — сказала женщина высоким детским голосом. — Совсем ненадолго. Мне нужны всего лишь несколько минут вашего времени.

— А мне нужно всего лишь без помех подготовиться, — с нажимом ответил Делрой. — Если вы желаете со мной поговорить, почему бы вам не подождать до конца соревнований?

— Потому что я хотела быть первой. После того как вы побьете рекорд, вас засыпят предложениями. Пробиться к вам будет уже гораздо труднее, и даже если это удастся, я буду лишь одним голосом среди многих… Если я пообещаю, что уйду, скажем, через десять минут, вы меня выслушаете?

— Не думаю, что дело того стоит, — сказал Делрой. — Мичито рекомендовал мне избегать любых контактов. Я не разговариваю даже со своей семьей.

Ему живо вспомнился кадр из старого фильма: моряки, зажимающие уши, чтобы не слышать роковых голосов сирен. Здесь не было никого, кто мог бы привязать его к мачте. Куда все подевались?

— Мичито очень бережет вас, я знаю. Его задержали вместе с остальными. Но ему не о чем волноваться: у меня нет намерения снизить ваши шансы на победу. Я сама хочу, чтобы вы побили рекорд, и уверена: вам это удастся.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Делрой, не вполне успокоенный, но благодарный ей за то, что она до сих пор не всадила ему пулю в коленную чашечку, что с легкостью могла бы проделать, имей оружие. Ее дерзость заслуживала награды. Бунтарская жилка в нем приветствовала это отклонение от расписания, незапланированную встречу, которая могла завести куда угодно.

— Благодарю вас, — сказала она. — Я очень ценю то, что вы дали мне эту возможность. Прежде всего позвольте представиться: меня зовут Яра Родригес, — она сделала короткую паузу, — и как я вижу, вы не узнаете это имя, хотя однажды я находилась в ситуации, очень похожей на вашу. Сорок пять лет назад я входила в состав команды, побившей мировой рекорд для женщин в эстафете на четыреста метров. Насколько я знаю, этот рекорд держится до сих пор. — Она ностальгически улыбнулась. — Мы добились некоторого признания, хотя оно было далеко от того, что предстоит вам. Стометровка для мужчин имеет культовый статус среди забегов.

Делрой начал что-то говорить, но посетительница прервала его:

— Я здесь не для того, чтобы жаловаться на каприз истории, из-за которого одна дистанция считается более значительной, чем другая, а одиночные забеги более интересны для прессы, нежели эстафеты. Не важно, почему ваша победа будет считаться самой престижной, просто это так. И именно поэтому ваше решение имеет такое значение.

— Мое решение?

— Насчет того, что вы будете делать потом. Возможно, вы будете продолжать бегать. — Судя по ее тону, она считала это маловероятным. — Однако если вы бросите спорт, то что дальше? Весь мир будет смотреть на вас, ожидая, что вы выберете.

— И насколько я понимаю, вы хотите сделать мне предложение. — Делрой вздохнул, разочарованный, что все оказалось настолько плоским и прозаическим. — Послушайте, все мои дела ведет мой агент. Меня не интересуют разговоры ни о какой коммерции. Я для того и держу агента, чтобы он разбирался с подобной чепухой.

— Я вовсе не прошу вас рекламировать золотые украшения, — колко отозвалась Яра. Делрой подавил смешок: это выглядело нелепо — его отчитывает существо ростом с малолетнюю девчушку.

Она показала на тело Делроя, даже в сидячем положении возвышавшееся над ней.

— Вот это гораздо более фундаментальная вещь. Вы собираетесь оставить себе то тело, с которым родились?

— А-а… Понимаю, о чем вы. — Делрой помолчал. Над этим ему еще не приходилось размышлять серьезно, поскольку дело не казалось срочным. — Да, наверное, на какое-то время оставлю. Куда спешить? Есть уйма вещей, которых я в этом теле еще не делал; можно заняться ими, прежде чем его усовершенствовать.

Например, наркотики. Легких наркотиков тысячи, а он до сих пор не пробовал ни одного. Это ограничение было наследием старых законов против наркотиков, введенных еще на заре легкой атлетики, а также маниакальной боязни, что любая необычная субстанция может каким-то неизвестным образом улучшить показатели.

Не то чтобы он стремился превратиться в дрожащий сгусток оргазма, вовсе нет. Его привлекало не столько желание какого-то конкретного наркотика, сколько перспектива выбора: роскошь иметь бесконечное число вариантов, открытых для исследования.

— Но в будущем вы не исключаете возможности изменить свое тело? — спросила Яра.

— Конечно, не исключаю, — сказал Делрой. — Может, и переделаю, а может, и нет. Но в любом случае я не какой-нибудь чудик из Естественной Жизни, считающий, что улучшения вообще не нужны.

Яра улыбнулась.

— Они будут разочарованы, когда это услышат. После того что случится завтра, вы станете для них героем. Вы же знаете, что они говорят: если вы можете бегать быстрее всех, кто когда-либо жил на Земле, это доказывает, что в первоначальной модели еще осталась бездна потенциала. А значит, и улучшать интеллект нет необходимости: может отыскаться стандартный, который превзойдет Ньютона и Эйнштейна.

— Ну да… — Делрой не любил людей с улучшенным интеллектом. Они казались ему самодовольными снобами. — Пожалуй, я еще могу какое-то время побыть для них символической фигурой. Как я уже сказал, я не тороплюсь меняться.

— Я тоже не торопилась. Но чем дольше ты живешь в старом теле, тем тяжелее потом приспособиться к новому. — Яра опустила глаза. — Разница велика, действительно велика. Я жалею, что так долго затягивала.

— И значит, насколько я понимаю, вы советуете мне меняться сразу же. — Интонации Делроя тоже стали ироническими, когда он понял, чего хочет от него женщина. — Вы сказали, что это не связано с торговлей. Однако что это, как не коммерческое предложение? Вы хотите, чтобы я произвел улучшение. Но тем самым я подпишусь под всей концепцией улучшения. Это будет плевок в лицо движению Естественной Жизни — если их символ, едва побив рекорд, тут же отправится менять тело.

— Вы сказали, что не принадлежите к движению…

— Не то чтобы я согласен со всеми их заявлениями, — продолжал Делрой, не обращая внимания на ее протест, — но это вовсе не значит, что я хочу дать им публичную пощечину. Я не собираюсь ввязываться в политические склоки между стандартными и улучшенными…

Он осекся, охваченный темным подозрением. Мичито был улучшенным. Все члены команды охраны тоже имели те или иные модификации. Может быть, их вовсе не отвлекали, а они сами намеренно впустили сюда эту женщину, надеясь, что она убедит его присоединиться к ним?

Его охватил гнев. Эти чертовы улучшенные! Они все в сговоре друг с другом; считают себя выше всех…

Делрой сделал усилие, взяв себя в руки, и его гнев утих. Он столько лет жил по регламенту, что привык видеть руку тренера во всем. И все же разумом он понимал: обвинять Мичито — абсурд. Зачем тогда тренер устроил ему затворничество?

К тому же ментальные улучшения Мичито были совершенно другого рода, нежели физические у Яры. Движение Естественной Жизни говорило об улучшенных как о единой массе, строящей какие-то зловещие планы, однако в действительности они представляли собой широкий спектр разнообразных типов тел и умов, у которых было мало причин объединяться.

— Дело не в противостоянии стандартных и улучшенных, — сказала Яра. — Если бы это было так, мы бы попытались помешать вам побить рекорд. Но речь совсем о другом, правда.

— О чем же тогда? — спросил Делрой с резкостью, о которой тут же пожалел.

— Просто если вы действительно решите, что хотите себе новое тело, вам придется выбирать, какой конкретно перечень усовершенствований…

— Ага, ну понятно, — перебил Делрой более спокойным и циничным тоном. — И разумеется, вы можете мне порекомендовать…

— Да. От имени своей клады я уполномочена сделать вам предложение. Если вы присоединитесь к нам, мы заплатим за все трансформационные процедуры, назначим вам наставника и познакомим со всеми радостями полета…

— Но крылья — дорогая игрушка, разве не так?

Дело было не только в стоимости самих крыльев; предстояло еще адаптировать и сократить в объеме все тело. Делрой воззрился на женщину, похожую на цветочную фею, — в ней было не больше четверти его собственного веса.

— Да, но самое важное — это наставник. Летать не так-то просто, у людей нет для этого необходимых инстинктов.

— И насколько я в состоянии предположить…

— Я могу быть вашим наставником, если вы захотите, — подтвердила Яра, снова опуская глаза и уставившись в асфальт, чтобы не встречаться с Делроем взглядом. — Как я понимаю, меня потому и выбрали для разговора, что моя история напоминает вашу. Я знаю, на что это похоже, ведь тоже прошла через все. Это тяжело. Особенно тяжело для атлетов, из-за того что мы настолько настроены на свои тела. Мы привыкли, когда бегаем или прыгаем, иметь абсолютный контроль над собой, добиваться высоких результатов… А потом вдруг оказываешься в другом теле и обнаруживаешь: ты потерял гармонию, мастерство. Это все равно что стать калекой…

— Однако вы умеете рекламировать свой товар, — заметил Делрой с насмешкой, хотя и восхищаясь ее честностью.

— …и долго, долго борешься с собой. Но в конце концов что-то щелкает, и ты оказываешься в совершенно новом мире. Летать — это так великолепно, так волшебно… — На лице Яры отразилась горячая радость. — Вы знаете, у нас ведь тоже есть соревнования! Классический маршрут — от Лондона до Парижа, но существует и множество других. А состязания в воздухе требуют от человека гораздо большего, чем на земле. Будем откровенны: чтобы бегать, большого ума не нужно. Полет — материя гораздо более тонкая; существует множество факторов, которые необходимо учитывать: ветер, восходящие потоки, атмосферные фронты. Стоит один раз поучаствовать в небесной гонке, и ты уже на крючке.

Звучало соблазнительно. Но торговое предложение и должно звучать соблазнительно. Однако Делрой знал, что существует и обратная сторона, о которой Яра не упомянула. Те самые факторы, которые делали стандартную атлетику столь популярным зрелищем, Олимпийские игры столь значительным событием, а установление мирового рекорда столь трудным и престижным достижением.

Все это работало лишь благодаря ограничениям — многочисленным запретам, которые так раздражали Делроя. Состязание имеет смысл, только когда участники равны. Потому-то правила всех видов стандартного спорта и запрещали использовать трансформацию тела, наркотические вещества и тому подобное.

Стоит только позволить улучшения, и соревнование станет невозможным. Сам процесс улучшения непрерывно совершенствуется; последние поколения летающих держались в воздухе гораздо более свободно. И невозможно найти двух одинаковых индивидуумов, учитывая, что ремоделирование — это не единовременная смена имиджа, но пожизненный процесс непрерывной переделки. Различные клады улучшенных представляли собой не только физиологические шаблоны, но и социальные сообщества, основанные на значительных различиях в широком спектре постоянно меняющихся телесных типов.

Делрой видел фотографии победительницы последнего залета Лондон — Париж. Это была крошечная фитюлька, щепочка, в которой невозможно распознать человека: всего лишь капелька мозга на острие летящей стрелы. Человеческое тело не предназначено для полета, и чем сильнее ты переделываешь себя, чтобы летать, тем дальше отходишь от «видовой модели». Яра, несмотря на ее поразительно малые размеры и гротескные пропорции, сделала пока что лишь несколько шагов по этой длинной-длинной дороге…

Разумеется, среди улучшенных можно было бы попытаться выделить некие обобщенные типы или классы, исходя из форм и размеров, как стандартные боксеры различаются по весовым категориям. Однако при таком огромном разбросе вариантов в итоге получилось бы либо несколько классов со значительными различиями внутри каждого, либо множество классов очень небольших по численности.

Ни тот, ни другой вариант не годился для соревнований. Именно поэтому спортивные мероприятия улучшенных не привлекали массовой аудитории. Все знаменитые спортсмены — не только в легкой атлетике, но также и звезды футбола, тенниса, гольфа и так далее — были стандартными.

Делрой не стал тратить время, объясняя все это Яре, — не имело смысла заново повторять то, что они оба прекрасно понимали. Он сказал просто:

— Это щедрое предложение. И вы пошли на большие хлопоты, чтобы добраться сюда. Зачем? Что вы получите от этого?

— Нам нужен ваш авторитет, — ответила Яра. — Установив завтра новый рекорд, вы станете знаменитостью. Если после этого вы решите улучшить себя, то присоединитесь к какой-то кладе, и она тоже окажется в центре внимания. Вы назвали это коммерческим предложением — мне не нравится это слово, но оно довольно точно отражает суть. Сами знаете, какой разброд царит среди улучшенных — множество телесных типов, огромная текучка. Такое состояние не может длиться долго. Это фаза эксперимента: сейчас можно разыскать любую из возможных вариаций тела и ума. Но скоро все закончится. Люди обнаружат, что некоторые вариации лучше других, и захотят жить в сообществах тех, кто умом и телом похож на них. Спустя какое-то время немногочисленные ведущие клады начнут расширяться, а множество непопулярных обнаружат, что их население утекает, дабы присоединиться к более успешным… Мы хотим быть среди победителей, а не проигравших.

Делрою показалось, что он уловил за невозмутимым выражением лица Яры и отточенными формулировками нотку настойчивости, возможно, даже озабоченности.

— Поэтому мы разработали программу, — продолжала Яра, — основанную на том, чтобы убеждать нужных людей присоединиться к нам: лидеров, образцов для подражания, людей, добившихся успеха в жизни. Таких, как вы.

— Вы хотите сказать, таких, каким я стану, если завтра побью рекорд, — возразил Делрой.

Яра улыбнулась.

— Об этом не беспокойтесь. Не забывайте, я и сама однажды побила рекорд. Я могу сказать, когда имеются все условия. Это наверняка случится.

— Ценю вашу уверенность, — отозвался Делрой, постаравшись, чтобы это не прозвучало саркастически. Насколько он понимал, предсказывая ему победу, Яра тем самым тонко давала понять, что он будет нужен ее кладе, только если побьет рекорд. Из проигравшего символа не выйдет.

Хочет ли он имплантировать себе крылья и взмыть в небеса? Звучало весьма заманчиво, однако ведь существует и множество других вещей, которые могут быть не менее желанны. Если он завтра добьется победы, предложений появится масса. Мысль об этом пьянила. Делрою льстило, что его так обхаживают, но еще более восхитительной казалась бесконечная перспектива возможностей.

И однако, побеждая в соревнованиях — или устанавливая рекорд, — он опирался на обширный свод правил, определяющих, что можно считать истинным состязанием, а также на упорные тренировки, благодаря которым достигал результатов. Лишенный этой структуры, не начнет ли он попросту колебаться между тысячью разновидностей пустого гедонизма и мелкими сиюминутными целями? И в поиске какого-то достижения не отыщет ли тренера наподобие Мичито, чтобы тот обучил его гонкам в воздухе, и не вернется ли снова к строго регламентированной жизни?

Таким мог быть один из вариантов. Но конечно же, имелись и другие.

Делрой поднялся, давая ей понять, что разговор окончен.

— Я обдумаю ваше предложение позже. Уверен, вы понимаете, что в данный момент для меня важнее всего соревнование.

— Да, конечно, — ответила Яра. — Надеюсь, вы и в самом деле решите присоединиться к нам. А пока для начала вот вам небольшой урок: оторваться от земли гораздо сложнее, чем приземлиться. Для этого нужно сперва набрать некоторую скорость.

Она взглянула на стартовые колодки.

— Пожалуй, воспользуюсь по старой памяти.

Припав к земле, Яра приняла стойку — ее крошечные ступни выглядели неуместно в колодках, рассчитанных на стандартный размер. Делрой поднял руку, изображая пистолет.

— Бах! — выкрикнул он.

Яра сорвалась с места и пустилась бежать по дорожке. Ее крылья развернулись и начали биться в медленном ритме, один взмах на четыре шага.

В момент, когда она пересекала финишную черту, Яра оторвалась от земли и взмыла в небо.

Утром в день соревнования Делрой обнаружил: он до сих пор не имел понятия, что значит свобода. Он негодовал на жесткий контроль тренировок, на строго ограниченную диету, на необходимость постоянно сверяться с безмозглым электронным двойником. Однако никогда не сознавал, насколько велик люфт между его действиями, если учитывать каждую минуту. Теперь даже эта крошечная степень свободы исчезла. Программа охватывала абсолютно все, так что он превратился в гигантскую марионетку без малейшего признака собственной воли.

Доп стал полноценным голографическим изображением и следовал за ним повсюду — это был наиболее эффективный способ доносить до него инструкции, еще более тщательно детализированные, нежели во время прошлогодней подготовки к финалу олимпийских игр. Делрой вглядывался в изображение Допа и копировал все до мельчайшего движения: каждый жест, каждое упражнение, каждую малейшую поправку и уточнение.

Мичито, обычно столь чувствительный к настроению своего подопечного, по-видимому, не замечал недовольства Делроя. Возможно, тренер был просто слишком занят, пытаясь контролировать реальность на атомном уровне точности, достижимом для двойника. Более вероятно, он ожидал такой реакции Делроя и учитывал ее. Имел значение только рекорд, а не то, нравится ли атлету предстартовая подготовка.

Теперь, когда все его телесные движения были порабощены регламентом, Делрой оставался свободен только внутри своей головы, а там зрел бунт. Выходя на стадион и слыша знакомый, полный ожидания гул толпы, он внезапно обнаружил, что подумывает о том, чтобы придержать себя, отказаться от последних судорожных усилий, необходимых для того, чтобы побить рекорд.

Это было бы превосходным жестом, добровольно перечеркивающим все, к чему он стремился на протяжении своей карьеры. Таким образом он провозгласил бы свою свободу, свою индивидуальность и показал, что из него не сделать безмозглую марионетку.

Делрой поравнялся с другими бегунами и обменялся с ними рукопожатиями, не глядя никому в глаза. Он соревновался не со своими соперниками, он соревновался с отметкой, установленной семьдесят лет назад. Как и предсказывали, погода оказалась превосходной: ветер, температура, влажность — все условия благоприятствовали. Делрой перекрестился и произнес короткую молитву.

По команде все опустились в позицию на стартовых колодках. Распорядитель забега направил пистолет в небо. Как всегда (это составляло ключевую часть его подготовительной процедуры), Делрой вспомнил слова одного давно умершего спринтера: «Когда пистолет говорит „бах!“ — старт на букву „б“. Эта фраза действовала для него как мантра, готовя его отреагировать на самые первые децибелы звука выстрела.

Однако стоит ли ему прикладывать это усилие — или же, наоборот, сдержать себя?

Делрой страстно желал избавиться от ограничений, которые так долго его связывали. К тому же, если он станет мировым рекордсменом, его ждет величайший размах, широчайшее разнообразие соблазнительных возможностей…

Это была последняя из его сознательных мыслей. Раздался выстрел стартового пистолета, и он превратился в автоматическую куклу, повинуясь нескольким строкам в самом конце программы, — и помчался вперед, к свободе, что ждала его у финишной черты.

Перевел с английского Владимир ИВАНОВ

Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's» в 2010 году.