Памела Сарджент Клубничные птички

^{Иллюстрация Николая ПАНИНА}

Маэрлин Лоэгинс появилась в их доме внезапно, словно принесенная сильным ветром. И за несколько минут убедила маму Эдди, что она и есть тот самый человек, который должен поселиться у них в свободной комнате. Эдди еще никогда не видела, чтобы мама соглашалась так быстро.

— Вы выглядите постарше большинства студентов, — сказала мама. — Более зрелой, я хочу сказать.

— Я поздно поступила в колледж, — объяснила Маэрлин Лоэгинс, — к тому же я уже в магистратуре.

У нее был странный акцент, и она произносила свое имя так, что оно звучало, как будто она приехала откуда-то издалека: «Май-эр-лин Лоу-эгинс». По крайней мере так показалось Эдди.

— В магистратуре? — переспросила мама Эдди.

— Да, на физическом факультете.

— Это факультет моего мужа. Не знала, что среди студентов-физиков есть женщины.

— Нас там всего двое. — Маэрлин Лоэгинс подняла брови. Она была такой низкорослой, что Эдди даже не приходилось задирать голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Эдди понравились и большие карие глаза, и короткие блестящие черные волосы, и бледно-голубое платье, и то, как легко она держит в руке большой чемодан. Выглядела новая жилица живой и решительной, не то что мать, которая стояла ссутулившись и с таким видом, словно собиралась вернуться в постель.

Детей в семье было четверо: Эдди, ее младший брат и еще двое близнецов, мальчик и девочка — так что забот у матери хватало. Отец был аспирантом и лаборантом на физическом факультете Хейсовского университета. Там он выводил мелом на доске какие-то непонятные значки и наблюдал за студентами, которые создавали радугу при помощи кусков стекла. Еще они экспериментировали с какой-то «наклонной плоскостью» — при этих словах Эдди всегда представляла себе самолет, завалившийся набок и опирающийся на одно крыло. Пока отец занимался этими загадочными делами, мать металась по дому, вечно озабоченная и расстроенная, то опекая Эдди и Сирила, то согревая очередную бутылочку для кого-то из двойняшек.

Теперь, подумала Эдди, у мамы будет помощница. Ее родители поместили объявление в газете, предлагая студенту колледжа свободную комнату, стол и скромное вознаграждение в надежде, что кто-то будет присматривать за детьми — особенно за Сирилом, который совсем не был готов идти этой осенью в школу, даже в детский садик, и, может быть, никогда не будет готов.

Мама Эдди посмотрела на Маэрлин Лоэгинс поверх письма, которое та ей вручила.

— Профессор Эберхардт очень вас хвалит и говорит, что ему жаль с вами расставаться. Почему вы решили уйти?

— Их сынишка этой осенью уедет в школу-интернат, и моя помощь больше не понадобится.

«Школа-интернат», — подумала Эдди. Это звучало завлекательно и в то же время пугающе.

Мать нахмурилась.

— Я и не знала, что Сэм уже идет в школу. Не рановато ли?

— Ему почти десять. Мне кажется, он рад, что уезжает, хотя миссис Эберхардт, похоже, расстроена… И я подумала, что будет неплохо, если я поселюсь у преподавателя своего факультета — хотя, конечно, жить в доме профессора истории было чрезвычайно познавательно.

Внезапно Маэрлин Лоэгинс шагнула к Эдди.

— Аделаида, не соси палец! — сказала она (Эдди отскочила назад и поспешно опустила руку). — Это негигиенично, к тому же подобная привычка может деформировать зубы. — В ее голосе послышались жесткие командные нотки.

— Ну что ж, — вздохнула мама Эдди. — Я рада. Конечно, вам еще придется поговорить с моим мужем, но я уверена, он согласится…

— Оливер Альмстед? Уже согласился! — заверила Маэрлин Лоэгинс.

Мама Эдди удивленно посмотрела на нее.

— Видите ли, миссис Альмстед, сегодня утром, прежде чем отправиться сюда, я с ним переговорила. Он сказал, что ему достаточно рекомендации профессора Эберхардта, но окончательное решение за вами.

— Ну и хорошо. Тогда… — Эдди уловила в голосе матери неуверенные нотки. — Пойдемте, я покажу вам вашу комнату. Надеюсь… одним словом, она не очень большая.

— Ничего страшного, — отозвалась Маэрлин Лоэгинс. — Мне нужно еще перенести несколько книжек от профессора Эберхардта, но все основное у меня здесь. — Она показала на чемодан.

В глубине дома запищали близнецы, Гэйл и Гэри, а когда миссис Альмстед повела Маэрлин Лоэгинс к лестнице, писк превратился в рев.

— Кто-то очень расстроен, — заметила Маэрлин Лоэгинс (у нее это прозвучало как «ра-эс-строен»).

— Ох, боже мой! Аделаида, ты не проводишь Маэрлин наверх? Мне надо подогреть бутылочки для двойняшек.

И она ускользнула, прежде чем Эдди успела ответить.

Эдди подвела Маэрлин Лоэгинс к узкой лестнице и первая начала взбираться по ступеням.

— Это папин кабинет, — она махнула рукой в сторону закрытой двери наверху, сразу перед лестничной площадкой. — Он любит, чтобы в доме у него было тихое место. Иногда даже спит здесь, когда близнецы сильно кричат.

Маэрлин Лоэгинс взглянула на дверь с таким свирепым выражением, что Эдди испугалась, не сболтнула ли чего лишнего.

— Он… он… — Эдди тряхнула головой, не желая рассказывать, что отец иногда приходит мрачный и прямиком идет к себе в кабинет, не говоря никому ни слова. Поскольку по выходным он работал на страховую компанию, а по будням — в университетских лабораториях и классах, виделись они не так уж часто. Зарабатывал он продажей страховок и еще чем-то, что называлось «солдатский билль» (Эдди при этом представлялся солдат, который бил кулаком по столу с лежащим на нем клочком бумаги, наподобие тех покрытых цифрами листков, которые часто приходили родителям по почте).

— Наверное, ему нужны покой и тишина, чтобы работать, — сказала Маэрлин Лоэгинс.

— Мы не так уж и шумим, по крайней мере мы с Сирилом. Гэйл и Гэри часто кричат, но они же еще маленькие, и все равно сверху их почти не слышно.

Эдди уже различала невнятные звуки, доносившиеся из комнаты в конце короткого коридорчика. Сирил порой мог по нескольку часов кряду сидеть и вот так гудеть себе под нос, уставившись в стену.

Она отвернулась от кабинета и показала на дверь справа:

— А вот и ваша комната.

Маэрлин Лоэгинс отворила дверь. Эдди последовала за ней. В комнате были одна кровать, накрытая стеганым одеялом, маленький ночной столик с лампой, на полу — потертый красный коврик, на окне — белые матерчатые занавески, которые мама Эдди сделала из простыней. Эдди бы предпочла, чтобы эту комнату отдали ей, пусть даже и маленькую; ей совсем не нравилось делить спальню с Сирилом.

— Вам нравится? — спросила Эдди.

— Думаю, подойдет. — Маэрлин Лоэгинс поставила чемодан возле кровати. — А не покажешь мне свою комнату?

Они вышли в коридор. Дверь в просторную спальню с окнами, выходившими на фасад дома, была открыта. Гудение оборвалось, и на пороге показалась маленькая фигурка.

— Сирил, — сказала Эдди, — это Маэрлин Лоэгинс. Она собирается у нас жить.

Было трудно предугадать реакцию Сирила: он мог просто продолжать стоять и смотреть в пол, или убежать обратно в комнату и скорчиться там в углу, или начать визжать и биться головой о стену.

— Май-эр-лин, — пробормотал Сирил.

— Как поживаешь, Сирил? — сказала Маэрлин Лоэгинс.

Сирил попятился, и они вошли в комнату. Хотя ему было почти шесть — на два года меньше, чем Эдди, — он был с ней одного роста, а волосы его настолько светлые, что казались белыми. Он поглядел мимо них своими бледно-голубыми глазами и отошел, волоча ноги.

— Клубничные птички, — проговорил он и плюхнулся на пол. — Там. — Он показал на стену за их спинами.

Эдди повернулась, заранее зная, что увидит. Поперек зеленой, залитой солнцем поверхности стены ползли два ряда теней, похожих на миниатюрные машинки, один ряд вверх ногами, другой так, как надо.

— Вот, — пояснила Эдди, показывая на тени. — Это он называет «клубничные птички».

Она не знала, откуда Сирилу пришло в голову подобное название, но он множество вещей нарекал по-своему. Например, кизиловое деревце, росшее во дворе у их соседей Мейеров, именовалось «пчелень», а колыбельки, в которых спали Гэйл и Гэри, — «качуки».

Маэрлин Лоэгинс какое-то время смотрела на тени, потом выглянула в одно из трех окон и села на пол рядом с Сирилом.

— И часто ты их видишь? — спросила она.

Сирил покачал головой.

— Вечером, — ответила за него Эдди, — когда есть солнце. В другое время их не увидеть.

— А ты знаешь, что это такое? — спросила Маэрлин Лоэгинс.

Сирил не ответил.

— Это машинки отражаются от крыши у вас перед окнами. От наклонной крыши над верандой дома напротив.

— Машинки? — переспросил Сирил.

— Машинки. Те, которые ездят по улице. Жестяная поверхность крыши отражает их и проецирует вам на стену.

Сирил молча уставился на силуэты. Эдди знала, что он может смотреть на них, пока тени не станут гуще и в конце концов не исчезнут. Маэрлин Лоэгинс легко коснулась его спины; потом она обхватила его одной рукой, и он прислонился к ней, немало удивив Эдди. Сирил ненавидел, когда незнакомые люди или даже те, кого он знал, подходили к нему слишком близко; можно было ожидать, что он отпрянет или оттолкнет от себя новую квартирантку.

Эдди прошла к своей кровати и плюхнулась на розовое покрывало. Отец обещал перегородить комнату, чтобы у нее было два окна, а у Сирила одно, и из каждой половины прямой проход к двери, но так и не собрался, а сейчас, когда начались занятия и он весь ушел в работу, скорее всего, и не соберется. Все равно даже с перегородкой это будет совсем не то, что иметь собственную комнату. Ей снова захотелось, чтобы Сирил уехал, чтобы родители отослали его в одно из тех мест, где, по словам маминых друзей, таким детям живется гораздо лучше; но она тут же устыдилась этих мыслей.

Маэрлин Лоэгинс поглядела на нее и улыбнулась.

— Аделаида, — сказала она, — ты не любишь смотреть на тени?

Эдди понравилась ее улыбка, а также то, что она сказала «тени», а не «клубничные птички», но ей не нравилось, когда ее называли полным именем.

— Зовите меня Эдди.

— Эдди?

— Все мои друзья зовут меня Эдди. Аделаидой меня называют только мама и другие взрослые.

— Хорошо, пусть будет Эдди.

— А вас как называть? Вы мисс или миссис? — Родители всегда говорили Эдди, что взрослых, если они не родственники, нужно называть по фамилии.

— Зови меня просто Маэрлин.

— Окей. — Эдди тоже улыбнулась. Может быть, если с ними будет жить кто-то вроде Маэрлин Лоэгинс, это даже лучше, чем иметь собственную комнату.

* * *

Маэрлин отправилась к себе распаковывать вещи, а Эдди и Сирил принялись играть с газетой, которую Сирил принес после завтрака. Эдди хотела было поглядеть, что за вещи станет вытаскивать Маэрлин из своего чемодана, но та искоса взглянула на нее, и Эдди стало ясно: она хочет, чтобы ее оставили одну.

— Айк, — сказал Сирил, отрывая от газеты первую страницу; Эдди узнала на фотографии улыбающееся лицо президента Эйзенхауэра. — Айк, — повторил Сирил, складывая из листка самолетик. Эдди не могла взять в толк, неужели он каким-то образом научился читать и скрывал это?

— Я голосую за Айка, — сказал Сирил.

Если Сирил знает, как читать, пусть даже чуть-чуть, то это значит, что он может пойти в школу! А вдруг все его битье головой о стену, дикие вопли и многочасовое ледяное молчание — просто притворство, чтобы увильнуть от школы, остаться дома и делать все, что хочется?

— Аделаида! Сирил! — раздался голос матери. — Отец пришел!

Сирил выронил свой бумажный самолет и зашаркал к двери, Эдди шла следом. Маэрлин стояла перед своей дверью.

— Папа вернулся, — пояснила Эдди. — Значит, скоро будем ужинать.

— Пошли, — сказал Сирил (слово вырвалось из его рта внезапно, словно пуля) и зашагал к лестнице, размахивая руками.

* * *

Сирил ел свою запеканку из лапши с тунцом, молча загребая еду ложкой, вместо того чтобы играть с ней или сидеть, глядя в тарелку, пока мать, потеряв терпение, не начнет кормить его сама. За едой Эдди разглядывала отца. С видом еще более усталым, чем обычно, он молча слушал, как мать обсуждает с Маэрлин ее обязанности по дому: квартирантка должна будет помогать ей ухаживать за двойняшками, присматривать за всеми детьми, когда родителей не будет дома, а также принимать участие в уборке.

После ужина мистер Альмстед удалился в свой кабинет, Сирил побрел в гостиную, а Эдди осталась с матерью и Маэрлин. Когда они составили посуду в раковину, близнецы уже снова вопили.

— Надо посмотреть Гэйл и Гэри, — пробормотала миссис Альмстед. — Кажется, им пора переменить пеленки.

— Я с радостью помогу вам, — предложила Маэрлин.

Миссис Альмстед вытерла лоб тыльной стороной руки.

— Хорошо. Аделаида, присмотри за братом.

Эдди прошла в гостиную. Сирил сидел на ковре, уставившись в телевизор. Звук был выключен; по экрану двигались размытые черно-белые изображения. Эдди знала, что он так и будет сидеть, пока не устанет и не захочет спать.

Она поднялась наверх, думая, как было бы хорошо, если бы Лесли Викс уже вернулась из летнего лагеря. Эдди пошла бы к ней в гости, и они смотрели бы телевизор, или Лесли пришла бы к ней, и они сидели бы на веранде и подглядывали за соседями, выходящими прогуляться или тоже сидящими у себя на верандах. Лесли всегда рассказывала про соседей разные истории, большей частью выдуманные. Будто бы старая миссис Меркель может посмотреть на тебя дурным глазом, если тебе вздумается срезать дорогу через ее двор. А молодую блондинку, недавно переехавшую в квартиру на втором этаже в доме мистера и миссис Смит, Лесли подозревала в шпионаже — может быть, из-за ее странного акцента, а может быть, потому что Лесли обожала телешоу «Тройная жизнь». Она была без ума от актера, игравшего секретного агента ФБР; он постоянно общался с жуткими коммунистами, у которых все разговоры шли о том, как они кого-нибудь ликвидируют (Эдди представляла себе, как люди медленно растворяются в луже воды).

Интересно, подумала она, какие истории Лесли могла бы выдумать про Маэрлин Лоэгинс.

Дверь в отцовский кабинет была открыта. Письменный стол и кушетка под окном завалены книгами и бумагами. Она тихонько подошла к порогу и стояла в дверях, пока отец не поднял голову.

— Эдди? Что-то случилось?

Она покачала головой.

— Ну, тогда давай, входи, — он приглашающе помахал сигаретой.

Эдди добрела до стола.

— Долго Маэрлин Лоэгинс собирается у нас пробыть? — спросила она.

— Я просил ее пожить у нас по крайней мере до следующего лета. Если Сирил все же пойдет… — Он запнулся. — После этого мы посмотрим, как все сложится.

Он затушил сигарету в пепельнице, где уже громоздилась куча засыпанных пеплом окурков.

— Тебе ведь нравится Маэрлин?

Эдди кивнула.

— Я ее почти не знаю, но Мори Эберхардт говорил о ней только хорошее, и к тому же она будет огромным подспорьем для мамы. С тех пор как родились близнецы, маме приходится нелегко.

Эдди вспомнила, как это все было, сразу же после Рождества: как мама вдруг куда-то пропала, а потом через какое-то время вернулась уже без своего огромного живота, зато с двумя младенцами. Из Нью-Йорка приехала бабушка Лохманн и оставалась у них до февраля; Эдди знала, что о маме все беспокоятся. После рождения близнецов мама уже была не такой, как прежде; иногда она могла без всякой причины разразиться слезами. Сейчас она металась по всему дому и порой рявкала на Эдди, но по крайней мере больше не плакала. Внезапно отец обхватил ее рукой и притянул к себе на колени.

— Ты хорошая девочка, Эдди, — сказал он, и она удивилась, почему он ей это говорит. — Никогда не жалуешься. Ты ведь будешь помогать Маэрлин, да?

— Конечно.

— Когда я закончу аспирантуру, все будет по-другому. Гораздо лучше. Вот увидишь!

Она уже слышала, как он говорил это маме несколько дней назад вечером. «Все будет гораздо лучше, — сказал он тогда. — И тебе тоже будет легче». Эдди подслушала их, сидя в ванной.

«Но тебе же нравится учить», — возразила мама.

«Слишком мало платят, этого не хватит на четверых детей. Да еще Сирил…» — на мгновение в его голосе зазвучала злость.

«Но ты же всегда говорил, что не будешь работать над созданием оружия», — сказала мать.

«Я понял, что не могу себе позволить такую разборчивость».

Отец отпустил ее, и Эдди соскользнула с его коленей.

— Спокойной ночи, — сказал он; это значило, что он хочет остаться один.

Она вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

* * *

Эдди уже лежала в кровати, когда Маэрлин поднялась с Сирилом в спальню. Эдди села, обхватив колени руками, и принялась наблюдать, как Маэрлин снимает с Сирила футболку и штанишки и помогает ему надеть пижаму.

— Наверное, он заставил вас помучиться, пока вы чистили ему зубы? — спросила Эдди.

Сирил яростно замотал головой.

— Нет, вовсе нет, — заверила Маэрлин.

— Подумаешь, абита. Ничего страшного, — пробурчал Сирил.

Маэрлин наклонилась к нему.

— Что еще за абита? — спросила Эдди, удивляясь еще одному из его самодельных словечек.

— Маэрлин запустила ее вот сюда. — Сирил положил ладонь себе на затылок чуть повыше шеи.

— Я ничего подобного не делала, — возразила Маэрлин.

— А вот и делала!

— Я разгладила твои волосы, только и всего.

В карих глазах снова мелькнуло свирепое выражение.

— Все, лежите тихо и ведите себя хорошо. — Маэрлин подоткнула ему одеяло и выключила свет на ночном столике. — Спокойной ночи, Эдди; спокойной ночи, Сирил.

— Спокой-н-ночи, — пробормотала Эдди.

— Спите сладко, — нараспев подхватил Сирил. — Вам приснится шоколадка!

Маэрлин исчезла в темноте коридора, оставив дверь спальни открытой, как всегда делала мама, потому что Сирил боялся засыпать с закрытой дверью.

Эдди лежала, слушая далекие голоса, время от времени перемежающиеся приглушенными воплями тромбона: иногда отец перед сном смотрел телевизор. Обычно ее убаюкивали эти звуки, но сейчас она лежала без сна, переворачиваясь то на живот, то на бок, пока все не стихло.

Отец улегся; равномерно дышал спящий Сирил, а к ней сон все не шел. Наверняка это из-за того, что в доме появился кто-то новый и незнакомый.

Эдди соскользнула с кровати и на цыпочках прокралась к дверному проему. Из-под закрытой двери Маэрлин просачивалась полоска света.

Она вышла в коридор, ожидая, что дверь Маэрлин вот-вот распахнется — но Эдди ведь всегда может сказать, что идет вниз, в туалет. За дверью кто-то разговаривал; это могла быть только Маэрлин, но с кем ей беседовать, если она в комнате совсем одна?

Эдди подобралась к двери и приложила к ней ухо. — …ыворит ви нравит вих, — Маэрлин почти шептала. — Абитла, но… нех. — Затем была долгая пауза, как будто она слушала в телефонную трубку, и потом: — Вай.

Эдди прошмыгнула к себе и снова выглянула из дверного проема.

Телефона в той комнате не было, а значит… если Маэрлин в одиночестве с кем-то разговаривала, значит, у нее был какой-то секретный радиопередатчик, вроде тех, какие бывают у шпионов. Но что могло понадобиться шпиону у них в доме?

Дверь Маэрлин отворилась, и Эдди представила, как та выйдет сейчас в длинном плаще, держа в руке зонтик с головой попугая, как в сборнике сказок, который Эдди читала днем. Однако Маэрлин оказалась всего-навсего в длинном белом махровом халате и направлялась к лестнице. Эдди подождала, пока ее силуэт не скрылся за перилами, и пошла следом.

«Наверное, просто в туалет», — разочарованно подумала Эдди, осторожно спускаясь по ступенькам. Она добралась до нижнего коридора, как раз когда открылась входная дверь.

Маэрлин вышла, закрыв за собой москитную сетку, но основную дверь оставила открытой. Ее халат светился под луной голубовато-белым светом. Эдди, затаив дыхание, прокралась ко входной двери.

Маэрлин стояла на веранде, а на тротуаре, лицом к дому, оказался человек в светлом пиджаке спортивного покроя с темным мягким галстуком-бабочкой и в темных брюках. У него были густая копна седых волос и узкое лицо, и он держал в одной руке какой-то плоский металлический предмет, похожий на папин портсигар. Эдди замерла, хотя и знала, что ее не видно сквозь сетку.

Маэрлин подняла руку и покачала головой.

— Тамара, — позвал человек.

Маэрлин снова покачала головой.

— Не сейчас.

— Увидим. — Человек кивнул, глянул вниз и исчез.

У Эдди перехватило дыхание. Он просто вдруг взял и пропал, как иногда случалось во снах. Может быть, она и вправду спит? Да нет, не мог он исчезнуть! Наверное, просто шагнул в густую тень перед домом, где она не могла его видеть.

Маэрлин повернулась к двери. Эдди шмыгнула в гостиную и спряталась за спинкой дивана.

Маэрлин, в своем бледном одеянии похожая на привидение, проплыла по коридору. Эдди задерживала дыхание, пока не услышала скрип ступеней. Было ясно, что Маэрлин и человек, стоявший снаружи, знают друг друга. Может, они влюбленные? А может, шпионы — именно так подумала бы Лесли.

Эдди выскользнула из-за дивана. Входная дверь была открыта. Она подошла закрыть ее и снова увидела того человека — теперь он стоял на другой стороне улицы, спиной к ней, а потом снова исчез.

Она закрыла дверь и медленно поднялась по лестнице, стараясь не ступать на скрипящие ступеньки. Ей удалось добраться до верха, ни разу не зашумев, но проходя мимо двери Маэрлин, она снова услышала ее голос.

— …не знаю, — говорила Маэрлин. — Мне нужно больше времени. Подумайте…

Эдди поспешила в свою комнату, боясь услышать больше.

— Эдди! — закричал Сирил со своей кровати.

— Ш-ш…

— Эдди! — заорал он еще громче.

— Заткнись, — прошептала она. — Ты разбудишь Маэрлин!

Она забралась в свою постель и натянула на себя покрывало.

— Она меня не услышит, — проговорил Сирил тихим, спокойным голосом, совсем на него не похожим. — И к тому же она не спит. Я слышал.

— Тихо!

Сирил замолчал. Она лежала в кровати и считала вдохи и выдохи — это казалось ей более разумным, чем считать овец, — пока, наконец, не заснула.

* * *

— Странная она какая-то, — сказала Лесли Викс. Лесли накануне вернулась из лагеря и буквально только что увидела Маэрлин.

Эдди сидела на ступеньках веранды вместе с Лесли и Бобби Ренфрю. Эрастус, оранжево-рыжий кот Мейеров, прибрел к ним от соседского дома и растянулся на ступеньке рядом с Бобби. Сирил сидел тут же с конструктором «Линкольн Логз»; он уже собрал фермерский дом и стоянку дилижансов.

— Нормальная, — возразил Бобби.

Лесли наклонилась к Эдди. Ее каштановая челка спадала на глаза.

— Я думаю, она что-то замышляет, — прошептала Лесли. — Наверняка она шпионка.

Эдди нервно оглянулась, хотя Маэрлин ушла сразу после того, как ее увидела Лесли, — позаниматься в университетской библиотеке. По крайней мере так она сказала маме, но кто знает, может, у нее назначена встреча с тем человеком, с которым она виделась два дня назад ночью?

— Я говорю: она шпионка, — повторила Лесли. — Красная шпионка из России.

Эдди ждала, что Бобби назовет Лесли глупой, со всеми этими выдумками про шпионов. Но он сказал:

— Да, шпионку сюда могли заслать.

— В Делфи? — фыркнула Эдди. — Что им делать в Делфи?

— Я имею в виду не город, а ваш дом.

— И на что шпиону сдался наш дом?

— Твой папа ученый, — ответил Бобби, — а ученые знают всякие вещи: как делать атомные бомбы и все такое.

— Папа еще учится, — возразила Эдди. — Он не настоящий ученый!

Бобби прищурился, глядя на нее сквозь стекла очков.

— Но ведь будет ученым, разве нет? Для того и учится; а в Хейсовском университете есть пара профессоров, которые работали над атомной бомбой. Может быть, комми хотят их перевербовать.

— Глупость какая, — сказала Эдди, хотя Бобби, возможно, был в чем-то прав. Его отец погиб в Корее, так что у Бобби были все причины бояться комми, а мать работала в городской библиотеке и постоянно носила ему книжки. Он был умный — во всяком случае, знал больше, чем она, потому что все время читал, — так что, возможно, над его словами стоило подумать.

— Маэрлин не комми, — сказал Сирил.

— Я этого и не говорил, — возразил Бобби. — Это Лесли.

— Ничего подобного, — буркнула Лесли. — Я сказала, что она, может быть, шпионка.

— Она не шпионка! — заявил Сирил.

Эдди, повернувшись, уставилась на брата. Это было совсем непохоже на него; а теперь он еще и смотрел прямо на Лесли, а не под ноги или куда-то вбок, как обычно.

— Откуда ты знаешь? — сказала Лесли. — Тебе-то откуда знать?

— Знаю, и все, — Сирил пожал плечами. — Она сегодня утром показала мне еще одну клубничную птичку.

Не может быть, подумала Эдди, они же появляются на стене только вечером.

— Она сказала, что спустилась по нити, чтобы меня найти, — продолжал Сирил, — и у нее ушло на это много времени, но теперь она меня нашла; а потом она показала мне клубничную птичку, мы спустились вниз и она ушла.

— Клубничную птичку, — хихикнула Лесли.

— Не смейся над ним, — сказал Бобби.

— Она так чудно говорит. Совсем не похоже на американку. — Лесли встала. — Пойдем ко мне?

Она поманила Эдди рукой, но Эдди не двинулась с места.

— Ты что, так и собираешься сидеть тут с Бобби, и с этим дурацким котом, и с твоим тормознутым братцем?

— Не называй его тормознутым, — сказал Бобби.

— Ну? — Лесли уперла руки в бока. — Ты идешь или нет?

Эдди покачала головой, не решаясь ответить. Лесли сердито протопала по дорожке, обернулась через плечо и выбежала на улицу.

— Обиделась, — сказал Бобби, почесывая Эрастуса за ухом. Оранжевый кот растянулся на земле, положив голову на передние лапы. — Ничего, скоро забудет.

— Ну, не знаю, — сказала Эдди. — И вообще, она не должна так говорить про Сирила.

Бобби поднялся.

— Хочешь, пойдем к Карпетти? — «Приют Карпетти», магазин, где продавали сладости, книжки в мягких обложках и комиксы, был одним из излюбленных мест Бобби.

— Не могу. Мама велела присматривать за Сирилом.

— Ну так возьми его с собой.

Эдди поглядела на брата. Сейчас он казался нормальным, но…

Придется глядеть в оба всякий раз, когда они будут, переходить улицу, к тому же ее совсем не радовала перспектива идти три квартала до Карпетти только для того, чтобы крутиться рядом, пока Бобби разглядывает «Байки из склепа», которые мама не разрешала ему читать дома.

— Не-а, — сказала она. — Мы лучше здесь посидим.

Бобби пожал плечами и зашагал по дорожке на улицу. Эдди смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.

— Ты сказал Лесли, что сегодня утром видел клубничную птичку, — сказала она. — Но ведь этого не могло быть.

— А вот и могло! Мне показала Маэрлин. — Сирил разобрал фермерский дом и аккуратно сложил детали в коробку, потом затолкал стоянку дилижансов под качели. — Эта клубничная птичка была не такая, как другие.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, там был такой большой серый дом, будто церковь, а вокруг сплошной песок, и такие крошечные малюсенькие человечки, они стояли на ступеньках, а рядом было еще длинное большое здание с такой большой петлей, торчащей в небо. — Он сделал движение руками, как будто сгребал что-то. — Вчера она показала мне еще одну, там была куча воды, и всюду плавали красные пятна чего-то, а из-под воды торчали дома.

— Еще одна клубничная птичка? Когда это было?

— Вчера. Она еще сказала, что это вроде того места, откуда она пришла, только там совсем нет людей.

Он все выдумал!.. Но Сирил никогда ничего не выдумывал. Он давал вещам странные названия, но никогда не рассказывал ничего такого, что не было правдой.

— Спроси, пусть она сама тебе скажет, — Сирил показал на улицу. — Вот она!

Маэрлин в той же желтой английской блузке, в которой ходила утром, стояла на другой стороне улицы. Эдди удивилась, как это она только сейчас ее заметила.

— Ну, давай, — подбодрил Сирил. — Спроси ее!

Маэрлин подошла к дому.

— Сирил говорит, что вы сегодня утром показывали ему клубничную птичку, — сказала Эдди. — И будто бы это было совсем не похоже на тени от машин. Он говорит, что видел людей, и песок, и большое длинное здание с петлей, а вчера вы показали ему еще одно место и сказали…

— Зачем ты рассказал об этом? — Маэрлин перевела взгляд с Эдди на Сирила.

— Потому что это правда.

Он опустился на четвереньки и пополз к качелям.

— Что вы ему показали? — спросила Эдди.

— Считай, это что-то вроде кинофильмов. Только там не картинки из выдуманных историй, а то, что бы… что будет на самом деле.

— Маэрлин?

Эдди подняла голову. За сетчатой дверью стояла ее мать в белой безрукавке и мешковатых голубых шортах, которые она носила только дома.

— А я думала, вы в библиотеке.

— На сегодня хватит.

— Тогда, может быть… вы могли бы сходить с Аделаидой и Сирилом в парк? Пусть лучше поиграют там, а не сидят перед телевизором. Только к пруду их не подпускайте. — Мама всегда боялась, что они могут подхватить полиомиелит, если будут плавать в парковом пруду.

— Значит, здесь я вам не нужна? — спросила Маэрлин.

— Гэйл и Гэри спят, и я тоже собираюсь вздремнуть. — Миссис Альмстед вытерла лоб рукой. — Для других дел сейчас слишком жарко. Только приведите их к ужину.

— Ну что ж, тогда пойдем в парк, — сказала Маэрлин.

Эдди не хотелось в парк, особенно если нельзя будет поплавать в пруду. К этому времени старшие мальчики наверняка уже займут все качели, горки и шведские стенки, так что девочкам останется только сидеть и смотреть.

Сирил уложил последние детали «Линкольн Логз», сунул коробку под мышку и встал. Он и в парке собирается играть в свой конструктор! Куда бы она ни пошла, ее братик вечно тащится следом и делает что-нибудь такое, из-за чего другие дети смеются над ним. Ее лицо запылало. Внезапно ей захотелось его ударить; она пожелала, чтобы он куда-нибудь делся и больше не возвращался никогда.

— Аделаида, — сказала Маэрлин.

— Я Эдди! — крикнула она.

— Эдди, почему ты так рассердилась?

Сирил широко раскрыл глаза. Ей вдруг стало стыдно за свой гнев.

— В парке нам нечего делать, — буркнула она.

— Ну, может быть, все-таки стоит пойти, — сказала Маэрлин, — и поискать там какое-нибудь стоящее занятие.

Эдди встала и сунула руки в кармашки шортов. Эрастус мягко взобрался по ступеням и свернулся клубочком под качелями. Сирил опустил взгляд на коробку у себя под мышкой, подумал и положил ее на один из плетеных стульев.

— Пойдемте, дети. — Маэрлин повесила свою сумочку на плечо. Сирил ухватил Эдди за левую руку. — Ну же, вперед!

Эдди почувствовала пальцы, крепко вцепившиеся в ее правое запястье. Внезапно оказалось, что они уже на улице; Эдди прибавила шаг, чтобы не отставать от Маэрлин, которая то и дело обеспокоенно поглядывала через плечо.

Они свернули направо, в сторону парка. Мимо них пронесся красный «шевроле» с откидным верхом, за ним зеленый «понтиак»-универсал, и улица опустела. Когда впереди показался маленький мостик, Маэрлин отпустила руку Эдди, покопалась в сумочке и вытащила какой-то плоский серебристый предмет. Знакомый мост словно бы мигнул и пропал. На мгновение Эдди могла различить только далекое светлое пятно в конце темного туннеля. У нее сжалось сердце, а потом они вдруг оказались в парке перед детской площадкой.

— Ну, вот мы и пришли, — сказала Маэрлин.

Но это был не их парк. Гимнастический комплекс оказался покрыт ржавчиной, нескольких перекладин не хватало, а вся конструкция грозила развалиться при первой же попытке забраться на нее. Трава пожухла и пожелтела, в ней проглядывали песчаные проплешины, качели и горка вообще исчезли. Пруда тоже не было, на его месте зияла яма со щебенкой, а на краю парка вместо кирпичного строения торчала лишь пара стен из красноватого камня. На другой стороне улицы не было серого дома с башенкой и большого белого дома с опоясывающей его террасой; там виднелся лишь высокий металлический забор. Они были единственными людьми в парке. Эдди не могла взять в толк, почему вокруг нет других детей.

— Что случилось? — спросила она. — Как вы это сделали?

Воздух тоже был странный — настолько горячий, душный и липкий, что пот уже стекал у нее по волосам, капая на лицо.

— Это не похоже на наш парк!

— Однако это он, — отозвалась Маэрлин.

— Тогда почему…

— Здесь больше никто не живет, — продолжала Маэрлин, — однако парк тот самый.

— Я не понимаю.

— Это такой парк, каким я его знаю… каким я буду его знать… каким он станет.

— Все равно не понимаю!

— Так этот парк будет выглядеть через много лет.

— Мне здесь не нравится, — сказала Эдди.

— Мы, я и такие, как я, живем нелегкой жизнью, — сказала Маэрлин. — Нам не досталось того, что должно было достаться от предыдущих поколений, но наша жизнь могла быть намного хуже. Мы могли не выжить вообще.

Лицо Сирила было мокрым от пота. Он прислонился к Маэрлин, и она положила руку ему на плечи. С ней он был другим — спокойным, способным смотреть прямо в лицо; он не отпихивал ее, когда она до него дотрагивалась.

Вдруг глаза Маэрлин расширились, а на лице появился испуг. Повернув голову, Эдди увидела на другом конце парка человека, стоявшего возле металлического шеста. На нем были пиджак в красно-белую полоску, белые брюки и широкополая соломенная шляпа.

Человек снял шляпу, под которой оказалась густая копна седых волос.

Маэрлин проговорила:

— Я не ожидала, что он последует за нами сюда.

— Кто это? — спросила Эдди, не желая признаваться, что уже видела его прежде, в первую ночь, проведенную Маэрлин в их доме.

— Один мой коллега…

Человек двинулся к ним.

— Не сейчас, — крикнула Маэрлин.

— А когда же? — крикнул он в ответ. — Зачем ты здесь? Ты должна была… — последовал поток незнакомых слов. Эдди смогла разобрать лишь несколько: «не должен», «мальчик», «долго», «ждать». Он постоянно поглядывал на Сирила, и Эдди поняла, что они говорят о ее брате.

— Чего ты ждешь?

— Не имеет значения, как долго я буду ждать, — ответила Маэрлин.

Человек улыбнулся.

— Это для нас не имеет, а для них имеет. — Он махнул рукой в сторону Эдди. — Будешь выжидать, мотаться взад-вперед по нитям — и еще больше все усложнишь, слишком многое изменишь и все запутаешь!

Теперь она разбирала все его слова, хотя по-прежнему ничего не понимала.

Маэрлин положила руку Эдди на плечо.

— Я не могу оставить девочку наедине с ее несчастьем, чтобы она потом мучила себя… после того что должно произойти. Если бы мы только сумели…

Человек сердито поглядел на Эдди.

— Если будешь медлить, для нее тоже выйдет только хуже.

— О чем это вы говорите? — спросила Эдди.

— Видишь ли, мы пришли сюда, чтобы кое-что забрать, — ответил человек. — И когда этого кое-чего, а точнее кое-кого, здесь больше не будет, все изменится. — Теперь он говорил очень медленно. — Произойдут события, которые не должны были случиться, и наоборот, не произойдет то, что иначе случилось бы. Иначе говоря, Маэрлин пришла забрать то, что нам нужно, и чем дольше она будет медлить, тем больше все усложнится.

— Тебе не очень-то удаются такие объяснения, — сказала Маэрлин, — и не надо путать малышей.

— Не надо откладывать!

Пальцы Маэрлин вцепились в плечо Эдди.

— Но оставить ее здесь, зная, что она никогда…

— Взять ее с собой ты не можешь.

Не разговаривай с незнакомцами. Папа говорил ей это множество раз.

Не разговаривай с незнакомцами и приглядывай за братом. Этого человека наверняка можно считать незнакомцем, пускай даже Маэрлин его знает; к тому же Эдди видела, что та боится.

Маэрлин схватила Эдди за руку. Все вокруг внезапно вздрогнуло и покачнулось; Эдди почувствовала, что ее сейчас стошнит. По детской площадке прошла рябь, словно Эдди смотрела на нее сквозь толщу воды, а потом все снова стало как всегда — все перекладины на месте и ярко блестят. Она несколько раз глотнула прохладный воздух, и тошнота понемногу прошла. Парк, однако, все еще выглядел не совсем нормально: горка находилась дальше от гимнастического комплекса, а качелей только шесть, а не семь. В парке никого не было, только у пруда пара больших парней в плавках — вероятно, спасатели.

У Эдди подкосились ноги, и внезапно оказалось, что она сидит на траве.

— Что случилось? — прошептала она.

— Мы пошли в парк, и мой друг последовал за нами, — сказала Маэрлин. Ее голос дрожал. — Но теперь нам надо возвращаться домой, потому что время ужинать.

— Время, — повторил Сирил.

— Не может быть, — пробормотала Эдди. — Мы ведь только что вышли из дома!

Однако парк не был, как обычно в послеобеденное время, пронизан солнечным светом, а по другую сторону улицы, на затянутой сеткой террасе большого белого дома за столом сидели мужчина и женщина.

Эдди не помнила, чтобы эта терраса была затянута сеткой. Она подняла голову.

— Что происходит?

Маэрлин побледнела и прикусила нижнюю губу.

— Гляди, — сказал Сирил. — Клубничная птичка!

Он показывал на серый дом с башенкой. На передней стене дома, рядом с верандой, возникло изображение, словно в кинотеатре; сперва картинка была размытой, но потом прояснилась, и они увидели ржавый гимнастический комплекс из заброшенного парка, который они только что покинули. Седоволосый человек в полосатом пиджаке стоял рядом со шведской стенкой, прижимая к груди соломенную шляпу.

Человек помахал им шляпой, и картинка начала медленно растворяться.

— Нет, — вполголоса пробормотала Маэрлин. Она взяла Эдди за руку и повела детей прочь из парка.

* * *

Отец Эдди с обеспокоенным лицом торопился к ним через мост.

— Решил пойти вас поискать, — сказал он, нагибаясь, чтобы обнять Эдди.

— Простите, мы опоздали, — ответила Маэрлин.

— Ну, не так уж и опоздали, однако мама все же беспокоится.

— Не может быть, чтобы было так поздно, — сказала Эдди, когда они перешли через мост. — Мы ведь не очень долго ходили.

Начинало темнеть, по обеим сторонам улицы и на подъездных дорожках стояли припаркованные машины, как бывает, когда люди уже вернулись с работы.

— Мы были в парке, только он оказался не такой, как обычно… — Маэрлин сильно-сильно сжала ее руку.

— Видели клубничную птичку, — пробурчал Сирил.

— Я думал, ты видишь их только на стене в своей комнате, — удивился мистер Альмстед.

— А эта была в парке, — упорствовал Сирил.

— Ничего мы там не видели, — сказала Маэрлин. Ее голос звучал как-то странно; видно, ей было не по себе из-за того, что она лжет.

— А вот и видели, на том большом доме!

— Ты просто ее вообразил, — сказала Маэрлин.

— Нет!

Отец Эдди остановился.

— Так что вы там видели? — спросил он.

— Там был человек, — сказал Сирил. — Маэрлин говорила с ним в парке. Мы его видели в парке и в клубничной птичке на том доме.

— Что за человек? — Теперь в голосе отца звучало настоящее беспокойство. — Я его знаю?

— Один мой друг, — проговорила Маэрлин все тем же напряженным голосом. — Вы с ним незнакомы. Он заметил нас в парке и помахал мне рукой, вот и все.

— Вам надо как-нибудь пригласить его в гости, — сказал мистер Альмстед. — Мы с Сарой с радостью познакомимся с ним, если…

— Он был в клубничной птичке! — завопил Сирил.

— Сирил! — Отец начинал сердиться. Эдди боялась поднять взгляд. Краем глаза она выхватила лицо Маэрлин — та опять кусала губу. Эдди раздирали противоречивые чувства: если она признает, что Сирил говорит правду, отец расстроится еще больше. «Не разговаривай с незнакомцами» — сколько раз он твердил ей это. «Ты должна присматривать за братом, он не может сам присмотреть за собой». Сегодня она не сумела этого сделать; а если она скажет отцу, что Маэрлин позволила им говорить с незнакомцем, да еще с таким, вроде как страшным, он вообще выгонит Маэрлин из дома.

— Я видел его! — вопил Сирил. — В клубничной птичке!

На той стороне улицы на ступеньках своей веранды стояла миссис Смит и качала головой.

— Я ничего такого не видела, — сказала Эдди.

— Он был там! — заорал брат.

— Он просто помахал нам, вот и все. — Глаза Эдди жгли слезы. — И твоей клубничной птички я тоже не видела!

Мистер Альмстед протянул руку к Сирилу, но тут же отступил и со смущенным видом сунул руки в карманы.

— Тихо, тихо, — успокаивающе проговорила Маэрлин и положила ладонь Сирилу на затылок. Он внезапно стих; его бесцветные глаза глядели мимо Эдди, как будто он ее не видел.

— Сирил, — позвала Эдди. Она-то думала, что он бросится наземь и начнет кататься по тротуару или с воплями ринется прочь по улице.

— Как вы это сделали? — спросил отец.

Маэрлин отступила от Сирила.

— Что сделала?

— Как вам удалось его успокоить? — Отец покачал головой. — У вас волшебные руки. — Он нахмурился. — И вообще, если подумать, он ведет себя гораздо лучше с тех пор, как вы появились у нас.

«Маэрлин может позаботиться о Сириле, — подумала Эдди. — Это главное, что имеет значение, гораздо важнее, чем сказать правду».

— Абита, — сказал Сирил и повторил более громким голосом: — Абита!

— Что? Ты хочешь сказать «арбитр»? — переспросил мистер Альмстед. — В бейсболе бывают арбитры. Там что, ребята играли в бейсбол, в парке?

— Абита, — повторил Сирил, качая головой. Маэрлин опустила глаза.

Их дом выглядел этим вечером чуть по-другому: штукатурка казалась скорее желтой, чем бежевой, кто-то убрал с веранды одно из плетеных кресел, а на одной из ступенек растянулся чей-то коричневато-рыжий с белым кот. Миссис Альмстед меряла шагами веранду, засунув руки в карманы мешковатых шорт цвета хаки. Когда они подошли, она подняла голову и, кажется, хотела кинуться навстречу, но потом просто помахала им и ушла в дом.

— Мистер Альмстед, — тихо проговорила Маэрлин, — простите меня, пожалуйста. Не сомневайтесь, я желаю вашим детям только самого лучшего.

— Уверен в этом, — отозвался отец Эдди. — Во всяком случае, я не собираюсь подавать на вас в суд из-за того, что вы с детьми немного опоздали к ужину.

— Благодарю вас, — прошептала Маэрлин.

* * *

Ночной воздух за окном спальни был прохладнее, чем вчера, напоминая о надвигающейся осени. Эдди сидела рядом с Сирилом у окна, положив подбородок на сложенные поверх подоконника руки. Маэрлин у них за спиной встряхнула одеяло Эдди и постелила на кровать.

За окном, возле края крыши, возникло пятно света и начало расти, превратившись в яркий бледно-голубой квадрат. Внутри квадрата стоял седоволосый человек, одетый на этот раз в белый пиджак и синие брюки.

Плечо Эдди стиснула опустившаяся сзади рука.

— Уходи, — произнесла Маэрлин за ее спиной.

— Не уйду, пока ты не сделаешь то, зачем тебя послали, — ответил человек.

— Уходи, — повторила Маэрлин. Другая ее рука лежала на плечах Сирила.

Квадрат рассеялся.

— Нет больше клубничной птички, — сказал Сирил. Его голос звучал твердо.

Он высвободился из-под руки Маэрлин и встал.

— Что происходит? — испуганно прошептала Эдди.

Маэрлин опустилась возле нее на колени.

— Ты же хочешь брату только хорошего, правда?

— Конечно.

— Вот и я тоже. Поэтому я здесь — чтобы сделать то, что будет хорошо и для твоего брата, и для множества других людей.

— Ну так сделай это! — раздался голос от двери. Эдди вскочила на ноги и повернулась: на пороге стоял седоволосый. — Сколько можно копаться?

— Как вы сюда попали? — спросила Эдди.

— Это мое дело, как я сюда попал.

Человек держал в руке плоскую серебристую коробочку вроде той, что была у Маэрлин во время прогулки; он быстро сунул ее в карман пиджака.

— Время вышло! — Он засмеялся, как будто сказал что-то забавное.

— Лучше уходите, — сказала Эдди, — или мой папа вызовет полицию!

— Твой папа сидит в кухне и надирается на пару с твоей мамой, которая ноет о том, как она устала и как у них никогда ничего не выйдет со всей вашей оравой и с Сирилом, какой он есть, а твой папа твердит, что все как-нибудь образуется.

Сирил смотрел на него, сощурив глаза.

— А через пару минут они пойдут спать и сразу же заснут, потому что твоя мама совсем вымоталась, а твой папа слишком много выпил. Я сходил по этой нити и проверил, прежде чем заглянуть сюда. Однако если Маэрлин не сделает того, что должна сделать, ничего никак не образуется, ничего не будет хорошего ни для Сирила, ни для твоей матери с отцом, ни для тебя самой — а может быть, и для всех остальных, сколько их есть. Маэрлин уже сошла с той нити, с которой мы начали, и если она будет припутывать другие…

— Тебе совершенно незачем говорить все это при детях, — произнесла Маэрлин, и Эдди увидела нарастающую ярость в ее темных глазах.

— Что происходит? — шепотом спросила Эдди. Она ухватила Маэрлин за рукав. Ее ноги затряслись, и она всем телом плюхнулась на пол. — О чем он говорит?

Человек отступил назад, в темноту коридора; виднелись только его белый пиджак и копна волос.

— Тебе решать, — сказал он.

Белый пиджак и волосы пропали.

— Маэрлин, — позвала Эдди.

— Все хорошо, милая. Позволь задать тебе один вопрос. Хочешь ли ты добра своей семье, своему брату? Знаешь ли ты, во что превратится его жизнь, если я не вмешаюсь?

Эдди повернулась к Сирилу. Он сидел, уставившись в окно и не обращая на нее внимания.

— Я тебе расскажу. В конце концов ему придется уйти из вашего дома в другое место. Он не будет способен найти применение своему дару, своему особому таланту. Ему придется уйти, а твой отец никогда не станет тем, кем мог бы стать. Он оставит учебу и преподавание и перейдет на другую работу, чтобы кормить семью и платить за содержание Сирила. Мне не удалось увидеть ясно, что случится с ним после этого. Лишь указания на то, что его жизнь будет несчастной, он начнет работать над тем, что ненавидит, и, несмотря на это, делать свою работу хорошо. Он и те, с кем ему придется работать, навлекут катастрофу — ужасное бедствие, войну. Эта нить порвется, и нити рядом с ней тоже, больше нитей, чем потерялось бы в другом случае. Это то, что я пытаюсь предотвратить.

Сбитая с толку, Эдди покачала головой.

— Но если Сирил пойдет со мной, — продолжала Маэрлин, — его жизнь будет лучше, и жизнь твоего отца тоже. Вначале, конечно, все будет не так уж хорошо; твой отец станет злиться и беспокоиться, а мама плакать и отчаиваться. Они известят полицию, нас обоих начнут искать. Потом, когда нас не найдут, они какое-то время погорюют, но это пройдет.

«Она не может знать ничего подобного, — подумала Эдди. — О таком никто не может знать. Она все это выдумала!»

— В конце концов твой отец найдет утешение в работе, в обучении студентов. Твоя мама станет воспитывать оставшихся детей и тоже найдет себе цель в жизни. Эта нить не порвется. А Сирил будет жить с нами, и в этой своей новой жизни сможет использовать свой дар, вместо того чтобы потратить его впустую.

«А как же я? — подумала Эдди. — Ведь мама с папой будут винить меня! Они будут сердиться, что я не углядела за Сирилом». Ей вспомнилось, сколько раз она хотела, чтобы он куда-нибудь пропал, надеялась, что его отошлют прочь, мечтала, как она будет жить в собственной комнате и ей не нужно будет за ним присматривать. Они поймут, что она хотела избавиться от него — а значит, их обвинения будут справедливы. Ей захотелось вернуть назад все те мгновения, когда она желала, чтобы Сирил куда-нибудь делся.

Она не могла позволить Маэрлин забрать его. Это был единственный способ как-то компенсировать все эти отвратительные мысли.

— Что вы сделали с моим братом? — спросила она. — Что такое абита?

— Это такая маленькая штучка — устройство, которое приглушает некоторые его чувства, так что он… — Маэрлин вздохнула. — Это ему помогает. Без нее он будет постоянно подавлен тем, что видит, слышит и чувствует.

— Тогда зачем ему идти с вами, если вы можете сделать ему лучше итак?

— Потому что ему необходимо больше, чем просто абита, и он не получит того, что ему нужно, если будет продолжать идти по этой нити. Он не сможет использовать свой дар. И твой отец тоже не исполнит того, что ему предназначено. Сирил должен пойти со мной.

— Вы не можете забрать его!

Маэрлин наклонилась к Сирилу, взяла его за руку и подняла на ноги.

— Пойдем со мной.

— Нет! — Эдди бросилась на нее. — Оставьте его в покое!

— Аделаида…

— Вы его не заберете!

Маэрлин отпустила Сирила, схватила Эдди под мышки и швырнула ее на кровать. Эдди лежала потрясенная, не в состоянии шевельнуться, а Маэрлин снова протянула руку к ее брату. Ее левая рука сомкнулась на его запястье, в правой она держала свою плоскую серебристую коробочку. В стене возник проем; за ним открывались серые каменные ступени, которые вели к высокой стеклянной двери.

— Клубничная птичка, — проговорил Сирил.

— Прости меня, — сказала Маэрлин.

— Вы не можете его забрать! — Эдди заставила себя подняться и бросилась вслед за ними. Она ухватилась за Сирила, пытаясь оторвать его от Маэрлин, и вдруг ощутила ее руку у себя на плечах.

Пол под ними покачнулся; Эдди почувствовала тошноту и зажмурилась, боясь, что ее сейчас вырвет.

Земля под ее ногами успокоилась. Она разомкнула веки и увидела стеклянную дверь.

— Маэрлин? — прошептала Эдди.

— Все хорошо, — отозвалась Маэрлин. — Никто не причинит тебе вреда.

Эдди отвернулась от двери и увидела пустынный ландшафт; песок и скалы тянулись до горизонта, где высилось нечто, похожее на гигантские острые зубы.

— Я хочу домой, — сказала Эдди. Пусть только Маэрлин вернет их обоих домой, и она будет вести себя хорошо, и всегда присматривать за Сирилом, и никогда больше не захочет, чтобы его куда-нибудь забрали.

Когда она снова повернулась, стеклянная дверь скользнула в сторону. Перед ними стоял седоволосый человек.

— Что ты наделала?! — закричал он. — Ты знаешь? — повторил он уже спокойнее.

— Знаю, — ответила Маэрлин.

— Она не может остаться здесь, но и не может вернуться обратно по той же нити; теперь это невозможно.

— Я знаю.

— Так зачем же ты ее сюда притащила? Как ты могла позволить ей…

— Она не заслужила того, что произойдет с ней там — в том времени. Ей не будет прощения. Даже если ее родители поверят, что она не делала ничего плохого, она сама будет вечно носить вину у себя в душе. — Маэрлин опустилась на колени рядом с Эдди. — О твоем братике здесь позаботятся. Ты ведь веришь мне, правда?

Эдди кивнула, заставляя себя верить, несмотря на царившее за стеклянной дверью запустение.

— Тогда ты должна сейчас же вернуться назад, но совершенно самостоятельно.

Эдди сглотнула.

— Но он же сказал… — Она показала на седоволосого. — Он… я думала…

— Не думай о том, что он сказал. Повернись.

Эдди повернулась направо и увидела коридор, стены которого, казалось, состояли из тумана. Она едва могла различить комнату на другом его конце, но кажется, там были такие же окна, как в ее спальне.

— Теперь ты должна пройти по этому проходу, — сказала ей Маэрлин.

— А вы когда-нибудь вернетесь? — Ее глаза наполнились слезами. — Вы приведете Сирила обратно домой хотя бы ненадолго?..

— Иди!

Рука толкнула ее в спину, она потеряла равновесие и шагнула в проход. Окна ринулись на нее — или это она сама заскользила к ним по коридору, не в силах остановиться. Эдди упала и кубарем покатилась по полу, потом распрямилась и поднялась на ноги.

Сирил и Маэрлин были лишь крошечными размытыми фигурками на стене, стоящими в конце туннеля; через мгновение они исчезли.

* * *

В конце концов Эдди поднялась и добрела до своей кровати. По ее лицу текли слезы, она больше не могла их сдерживать. Не может быть, чтобы Сирила больше не было; наверняка он там, внизу, смотрит телевизор с выключенным звуком или играет на веранде в свой конструктор. Она упала поперек кровати, не в силах остановить рыдания. Из-за окон смутно донесся звук подъезжающей машины, и голос, похожий на Бобби Ренфрю, окликнул кого-то.

Она вытерла глаза. Только что была ночь, а сейчас за окнами сияло солнце. Кровати Сирила не было; на ее месте стояли маленький книжный шкаф и крашеный комод.

— Сирил, — прошептала она и тут увидела, что зеленые стены спальни стали желтыми. «Это не моя комната», — подумала Эдди с испугом. Маэрлин отправила ее куда-то не туда! Она опустилась на пол и закрыла глаза ладонями. Она спит, вот в чем все дело; наверняка все это ей снится. Надо проснуться, и все будет как прежде.

— Эдди?

Она открыла глаза. В дверях стоял отец, в распущенном галстуке, с пиджаком, переброшенным через руку.

— Я мог бы поклясться… — Он тряхнул головой. — Несколько минут назад тебя здесь не было. Как ты мимо меня проскочила?

Она не знала, что ответить.

— Я все время была здесь, — наконец проговорила Эдди, хотя это было совсем не то, что она хотела произнести. «Маэрлин забрала нас обоих, но вернула меня обратно», — вот что она хотела сказать.

Эдди попыталась вспомнить, что говорила та женщина.

Отец нахмурился.

— В чем дело? Что-то не так?

Она покачала головой. У женщины было странное имя, но она не могла вспомнить, как оно звучало.

— Тогда спускайся вниз. Будем ужинать.

Отец отошел от двери; Эдди вышла следом за ним. Дверь следующей комнаты была открыта; проходя мимо, она заглянула и увидела голубые занавески и вымпел «Бруклин Доджерс» на стене.

Она забежала в комнату. На комоде валялась бейсбольная перчатка, а на голубом ковре — пара кроссовок. Через полуоткрытую дверцу узкого платяного шкафа виднелись наброшенные на вешалку штаны. «Эта комната должна выглядеть не так», — подумала она, но не могла вспомнить, как здесь было прежде.

— Твой брат внизу, — сказал отец.

Эдди обернулась.

— Гэри внизу, — повторил отец, — и я надеюсь, что вы не будете больше драться за едой. Мама говорит, что утром вы набросились друг на друга как бешеные.

Она выскочила из комнаты, протиснулась мимо него и ринулась к лестнице. Ее пальцы уже ухватились за перила, когда возле нижних ступеней появился мальчик. Он стащил с себя бейсболку, под которой оказалась светлая шевелюра.

— Сирил, — прошептала она.

Но это был не Сирил. Рядом с мальчиком появилась женщина в шортах и белой безрукавке; ее улыбка была настолько открытой, а взгляд таким уверенным, что Эдди потребовалось несколько секунд, чтобы узнать маму.

— Эдди, — сказала мама, — в чем дело?

Эдди уставилась на мальчика.

— Ты не Сирил! — Она попыталась вспомнить, кто такой Сирил.

— О чем ты? — заорал мальчик. — Я Гэри! Ты что, совсем тупая, брата не узнаешь?

— Тогда как же… — Эдди повернулась к отцу. — Как же близнецы?

— Какие близнецы? — На лице отца отразилось искреннее беспокойство. Эдди шагнула к нему, а потом кинулась мимо него в свою комнату.

Она что-то потеряла. Эта мысль неотвязно ее преследовала. Может быть, оно еще где-то там, в ее комнате? Эдди бухнулась на колени и заглянула под кровать, но увидела только пару сандалий и несколько комочков пыли. Поднимаясь, она заметила на стене тени. Сколько раз она видела их прежде — миниатюрные силуэты машин, отражения тех, что ездили на улице за окном.

Эдди села на кровать и уставилась на дрожащие тени, скользившие по желтой стене.

— Эдди? — В комнату вошла мама, за ее спиной маячили отец и брат. — С тобой все в порядке?

Она пошла к себе в комнату, чтобы почитать, — сейчас она это вспомнила.

— Все хорошо, — ответила Эдди.

— Точно? — настаивала мать. — Ты весь вечер просидела тут, наверху.

— Я в порядке, — заверила Эдди. — Я хотела немножко почитать, но, наверное, заснула.

Она бросила взгляд на книжный шкаф. Несколько дней назад она взяла из городской библиотеки книжку сказок — именно эту книжку она собиралась почитать этим вечером.

Гэри скорчил ей рожу: закатил глаза вверх и насмешливо скривил рот. Отец положил руку ему на плечо.

— Пошли, спортсмен, — сказал он мальчику. — Можешь сразу бежать вниз и мыть руки перед ужином.

Оба скрылись в коридоре. Отражения на стене потускнели.

— Клубничные птички, — проговорила Эдди.

— Что ты сказала? — переспросила мать.

Эдди показала на стену.

— Клубничные птички, — повторила она, не зная, откуда взялись эти слова, но чувствуя, что они почему-то подходят. Ее снова охватило чувство, словно бы она что-то потеряла, но вскоре оно понемногу рассеялось.

Перевел с английского Владимир ИВАНОВ

© Pamela Sargent. Strawberry Birdies. 2011. Печатается с разрешения автора.

Рассказ впервые опубликован в журнале «Asimov's» в 2011 году.