Кролем и по-собачьи

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Кролем и по-собачьи

Шарль Эдуар Брoун-Секар, французский физиолог и невропатолог, профессор кафедры физиологии в Коллеж-де-Франс, был настоящий ученый, сделанный по стандартам века пара и электричества, убежденный материалист. Организм представлялся ему сложной, но доступной пониманию машиной, точнее - химической фабрикой. Опыты это подтверждали. Гальванизированная лапка лягушки дергается. Отделенная от туловища голова собаки начинает жить, если через нее прокачивать кровь (профессор лично поставил такой опыт).

Старость он рассматривал как истощение от лишения необходимого, то есть как результат нехватки в организме омолаживающих веществ. Искать омолаживающие вещества Броун-Секар стал там, где находится источник жизни вообще, - в половых железах. Он предположил, что введение в организм экстракта этих желез может оказать благотворное действие.

В отличие от Мечникова, француз пошел до конца. Он удалял у кроликов и собак яички, растирал их в воде и глицерине, а образовавшуюся взвесь вводил себе под кожу. Уколы были крайне болезненны, но результат того стоил. Через некоторое время ученый заметил резкое улучшение самочувствия (а ему было уже за семьдесят). Он стал свежее, бодрее, даже физически сильнее. Казалось, к старику возвращается молодость. Во всяком случае, он сам в это поверил.

Слухи об успешных опытах по омоложению поползли задолго до обнародования нового открытия. Но самое сильное впечатление произвел на публику доклад 1889 года в парижской Академии наук. Профессор прекрасно выглядел, держался уверенно и говорил вдохновенно. Пресса подняла шум. А в аптеках стали продавать «Броун-секаровскую жидкость» для инъекций.

Увы, торжество было недолгим. Вскоре выяснилось, что стимулирующий эффект жидкости - кратковременный. Профессор, однако, верил в свой препарат и регулярно им пользовался. На него, во всяком случае, он действовал. Однако в 1894 году он умер - его уложила в гроб смерть любимой жены. Чем он, сам того не желая, доказал правоту Толстого: духовное существо человека оказалось важнее.