«Хватит врать, что советская эпоха — это сплошное зло»

На телеканале «Россия-1» начинают показ четырехсерийного телевизионного художественного фильма «Апофегей» по одноименной повести Юрия Полякова. В главных ролях — Даниил Страхов, Мария Миронова, Виктор Сухоруков, Владимир Гостюхин, Аглая Шиловекая, Александр Лойе. Накануне премьеры наши корреспонденты пообщались с автором «Апофегея»…

Был «Апофегей» советский, стал российский

— Юрий, насколько нам известно, этот фильм снимался долго. Почему?

— Да нет, снимался-то он недолго. Это экранизация растянулась более чем на двадцать лет. Первоначально фильм был запущен в производство еще в конце девяностого года. И ставить его должен был Сергей Снежкин, который раньше снял картину по моей повести «ЧП районного масштаба». Но Снежкин тогда был занят другой работой. Какое-то время его ждали. А потом перестали ждать… И как раз тогда предложили эту работу режиссеру Станиславу Митину, который поставил в восемьдесят шестом году в знаменитом Ленинградском ТЮЗе «Работу над ошибками» — инсценировку моей же повести. Инсценировка имела очень большой успех. Это был один из коронных питерских спектаклей. Митин как раз переходил из театральной режиссуры в кино. Мы уже начали писать режиссерский сценарий. Но в это время случились обстоятельства августа тысяча девятьсот девяносто первого года (путч ГКЧП. — А. Г.). И наш проект вместе со всем советским кинематографом рухнул. Так сложилось, что именно Станислав Митин поставил этот фильм спустя двадцать с лишним лет благодаря заинтересованности канала «Россия-1».

— Получается, это отчасти и советский фильм?

— Нет, конечно. Потому что тогда, если бы фильм вышел, это была бы, я думаю, обычная злая позднеперестроечная публицистика. В тот момент все-таки на передний план выступала жажда разоблачений, даже если и разоблачать нечего. Вот, мол, как мы теперь можем — о партократах!

— А сейчас в фильме какие акценты расставлены?

— Все уже окончательно устали от черной мифологизации советского периода, от этакого фантазирования на тему, какой ужасной была советская власть. Причем зачастую это придумывают люди, которые вполне успешно при советской власти дебютировали в кино и в литературе, и никто их по застенкам КГБ не гноил. Но тогда они писали производственные романы, а теперь пишут антисоветские. Конъюнктурщики.

— А возьмите Юрия Полякова… Он раньше, можно сказать, очернял советскую власть, а теперь — приукрашивает, что ли?

— Нет, я советскую власть никогда не очернял, так же, как и не приукрашивал. Я писал о том, что было в жизни, как было, писал о чем хотел и как хотел. Писал о том, что мне в нашей жизни не нравилось. И это стало вдруг востребовано. Ведь люди хотят не ужастиков, а честного разговора об «эпохе застоя». Сами посудите: из всего многообразия прозы, которая вышла в перестройку, литературной основой для честного фильма о поздней советской эпохе, о ее проблемах нравственных и прочих, послужила именно моя повесть. Не сочтите за хвастовство, но загляните в интернет (Заглянули! — А. Г.) и увидите, что «Апофегей», в отличие от большинства тогда вышедших повестей и романов, нынче прочно забытых, постоянно переиздается и пользуется читательским спросом.

— С чего бы это? Не кроется ли в этом желание взглянуть на нынешние проблемы с позиции вчерашнего дня и поискать именно в прошлом рецепты их решения?

— Конечно, не без этого. Действительно, большинство наших проблем — и политических, и нравственных, и экономических, и культурно-духовных — уходят корнями в советский период. Точно так же, как проблемы советского периода уходили корнями в дореволюционный период. Это называется непрерывность развития истории. А с другой стороны, это, конечно, реакция на совершенно беспардонную либеральную версию советской власти, насквозь лживую, насквозь прозападную. По этой интерпретации советская эпоха — просто какое-то исчадие ада. Сплошное зло и ничего светлого! И в обществе появился протест против этого и желание поговорить об эпохе честно. И в-третьих, выросло уже целое поколение людей, которые родились или, по крайней мере, осознали себя уже после советской власти. И для них это время загадка, которую хочется разгадать. И они хотят о нем знать не из публицистических инвектив «Огонька» конца восьмидесятых годов и различного рода разоблачений Коротича, который сам был лютым конъюнктурщиком. Они хотят нормальной литературы. Точно так же, как мы, советские пытливые школьники и студенты, старались понять, что же было до революции, читая хороших писателей-реалистов, а не авторов, уже вовлеченных в политическую и партийную борьбу.

«Я отношусь к власти с опасливым уважением»

— Мы пока не видели фильма, мы перелистывали ваш «Апофегей», но тот убийственный анализ КПСС, партийных лидеров, принципов партийной жизни, партийной карьеры (лицемерие, конформизм), во многом ложится на практику сегодняшних — совсем, казалось бы, иных партий…

— Вообще-то если литература художественная, то она анализирует человеческие отношения и вообще жизнь во всех ее проявлениях на таком уровне, что эти художественные обобщения не устаревают. И если мне это удалось, значит, я недаром работал в литературе. Но пусть это следующее поколение решает. Чтобы понять, насколько писатель значителен, нужно время, лет пятьдесят как минимум, тогда будет понятно. Мне очень трудно себе представить, куда через пятьдесят лет денут улицу Солженицына или памятник Окуджаве. Но это мое личное мнение.

— По нашим ощущениям, в партийной жизни мало что изменилось. Как говорил Виктор Степанович Черномырдин, «какую партию ни создавай, все КПСС получается»…

— Конечно… Возьмем тех же «Отцов и детей» Тургенева. Мы видим: есть нигилисты — это сегодняшнее «болото», и есть консерваторы, которые вообще ничего не хотят менять, как Кирсанов. Это архетипы.

— Вы имеете в виду под «болотом» участников Болотной площади?

— Ну конечно.

— У вас в повести есть такая фраза: «Уже в минуту зачатия будущий человек заражается страхом перед властью». Что, это до сих пор присутствует?

— Вы цитату сократили, и получилась мысль вообще, хотя в книжке речь шла конкретно о Советском Союзе. Но, надо сказать, в любой стране с властью шутки плохи. Вот как думаете, сейчас американскому сержанту, который разгласил секреты Пентагона, сколько впаяют? Пожизненный срок, предполагаю. У нас столько расчленителям и людоедам не дают. Так что это обычная история. Просто американцы боятся свою власть по-другому, нежели мы. Мы-то боимся скорее сакрально, а они — прагматично. Понимают: выгонят к чертовой матери с хорошей работы, и больше никуда не устроишься.

— Значит вы тоже боитесь власть?

— Я отношусь к власти с опасливым уважением. Я — русский человек.

— Еще фраза: «А он, Чистяков, понял, слава богу, что плохо жить унизительно. А человек не имеет права унижаться». Что плохого в этом лозунге? А у вас он подается с негативной оценкой.

— Если судить абстрактно — лозунг правильный. Если применительно к нашей новейшей истории — появляются оттенки. Люди, перескочившие благодаря грязной «прихватизации» из унизительной жизни мэнээсов в жизнь олигархов, тут же забыли одну маленькую деталь. А именно: из-за того, что им достались огромные куски народной собственности, миллионы людей, которые до этого жили более-менее прилично, стали жить унизительно плохо. Разбогатевшим даже в голову не пришло, что это сообщающиеся сосуды, и они несут личную ответственность за унизительную жизнь соотечественников. Ответить когда-нибудь придется…

— Вот еще. Герой говорит: «У меня иногда такое ощущение, что я кручусь в огромном хороводе. Если хочешь что-нибудь сделать, нужно сначала высвободить руки. Но тогда ты сразу же выпадаешь из круга, и твое место тут же занимает другой». Это тоже актуально?

— Я думаю, да. Достаточно посмотреть на судьбу наших некоторых политиков, которые пытались высвободить руки. И где они сейчас? Некоторые даже шьют перчатки.

— В книге вы писали и про коррупцию — телефонное право и принцип «ты мне — я тебе».

— При советской-то власти коррупция была сведена к некритическому минимуму. Или оптимуму, если хотите. В отличие от Италии и других стран, в России эта проблема в полный рост встала лишь в последние двадцать лет. На мой взгляд, с коррупцией у нас еще и не пытались по-настоящему бороться. Эту социальную грыжу власть пока еще только «заговаривает», вместо того, чтобы жестко «вправить».

А где же Наоми Кэмпбелл и особняк в Лондоне?

— Мы заметили такое противоречие, изучив анонсы к фильму. Вы же продлили историю героя, показали его уже в наши дни. И у вас этот герой в полном шоколаде. В материальном смысле. Но мы вам не верим! Ведь вы же в тысяча девятьсот восемьдесят девятом героя к моральному краху подвели.

— Чистяков (его роль в фильме исполняет Даниил Страхов), конечно, морально раздавлен. Но его личная катастрофа сопряжена со взлетом карьерным. Последняя сцена, когда Чистяков говорит секретарше: не надо меня соединять с Надей (актриса Мария Миронова), показывает, что он вычеркнул любимую женщину из своей жизни, выбрав карьеру… Так вот, в сценарии девяносто первого года, была такая концовка: приезжает Надя в столицу накануне «путча». Идет по Москве, видит все эти жизофренические митинги с лозунгами «Долой партократию!», «КПСС = СС». Вдруг на Манежной площади она замечает трибуну, а на ней плечом к плечу стоят «прорабы перестройки» — БМП, Чистяков, Убивец… В новом сценарии мы учли опыт минувших двадцати лет. Чистяков, как и его прототипы — реальные советские функционеры (не все, конечно) получил доступ к дележке пирога. И отхватил порядочный кусок…

— Нам показалось, что вы не совсем правильно показали Чистякова, отошли от правды жизни. Вы должны были его не только в особняке и на «Мерседесе» изобразить. Он не может жить с прежней старой женой и внутренне обливаться слезами по ушедшей любви. У него должна быть новая жена, какая-нибудь Наоми Кэмпбелл. И еще — особняк в Лондоне.

— Не надо сочинять за автора! В фильме все продумано. Жена у него и так молодая, а еще Аглая Шиловская! Зачем ее менять? У него любовница-секретарша, которую он всюду с собой возит. А то, что он с грустью вспоминает о женщине, видимо, единственной, которую любил по-настоящему, это нормально. Почему нет? У каждого, даже самого успешного мужчины есть в душе ностальгическая женщина, воспоминания о которой рождают светлую печаль о несбывшемся…

— Но особняка-то в Лондоне нету!

— Ну откуда вы знаете, что нет особняка? Там не сказано. Может, у него три особняка, только записаны на жену…

— Юрий, неужели так будет всегда, как вы пишете и как снимают по вашему сценарию? И что, никакого света в конце тоннеля? Прямо какой-то апофегей. Вы сами-то имеете хоть грамм оптимизма?

— Грамм имеется. Может быть, даже несколько граммов. Но писатель — невольник своей социально-нравственной интуиции. Задумаешь одно, а потом, когда герои начинают жить своей жизнью, логика их отношений выводит на другое. Это графоманы колядуют и делают со своими героями что хотят. А писатели, скажем так, более-менее в своем деле понимающие, — заложники художественной органики. И слова Пушкина: «представляешь, что выкинула моя Татьяна, она вышла замуж», абсолютная правда.

— Ну, что, будем смотреть фильм?

— А как же!

Беседовал Александр ГАМОВ

«Комсомольская правда», 13 июня 2013 г.