2.4. Прямой круг

2.4. Прямой круг

В 1917 году Россия сказала: «Нет Бога». Теперь осталось добавить: «кроме Аллаха».

Анекдот?

Нынешний глобальный всплеск мусульманского активизма выглядит особенно контрастным на фоне того, что еще всего полвека назад такие термины, как джихад, шариат, шахид в мировой политике практически не употреблялись, относясь к разряду некой архаичной региональной экзотики. Сегодня они понятны без перевода повсюду — но вряд ли можно сказать, что имидж ислама стал от этого более притягательным.

Современный «исламизм» имеет такое же отношение к традиционному исламу, как и сионизм к иудаизму. (? 2–2) Средневековая исламская цивилизация обладала чрезвычайно высоким интеллектуальным и культурным уровнем — именно она обучила «варварскую» Европу алгебре, астрономии, готической архитектуре и т. д. Тем удивительнее эта современная инверсия, когда с «варварством» стал ассоциироваться сам ислам.

Исламская доктрина все более становится лишь внешним прикрытием для стремительного процесса демографической экспансии «этнических мусульман». По расчетам профессора Геттингенского университета Бассама Тиби, к 2050 году число «исламских иммигрантов» в Европе достигнет 40 миллионов. Арабский профессор называет их «исламскими», даже не задумываясь о реальном исповедании этими людьми ислама — его интересует только их количество. Это весьма напоминает сионистский принцип сугубо этнического истолкования еврейства, когда религиозный фактор представляется несущественным или «сам собой разумеющимся».

Однако Старый Свет может стать исламским и «изнутри». Французский журнал «Аctuel», основываясь на материалах европейской прессы и социологических прогнозах, опубликовал в конце 1999 года заключение, что через 50 лет именно Европа станет главным глобальным центром распространения ислама. Это явление, получившее имя евроислам, связано не только с демографическим нашествием жителей бывших колоний. (Хотя относительно этого нашествия есть особая историософская версия — что оно является неизбежной расплатой Европы за свое колониальное прошлое.) Ислам вдруг оказался весьма привлекательным религиозным выбором для собственно европейской элиты — интеллектуалов и людей искусства, желающих тем самым подчеркнуть свой «нонконформизм». Хрестоматийным стал пример Роже Гароди, который из «левого» коммунистического лидера вдруг превратился в истового исламского проповедника. Некоторые «традиционалисты» ссылаются на иной пример — Рене Генона, забывая подумать, почему он, лично приняв ислам, все же не рекомендовал ему следовать. Но даже повторив этот шаг, они однако не спешат вслед за Геноном сделать и второй — покинуть Европу, а предпочитают громко критиковать «антитрадиционный Запад», охотно пользуясь всеми его «сатанинскими прелестями»…

Франция, несмотря на то, что именно там родилась философия постмодерна, в социальной жизни, как ни странно, прочно застыла на стадии модернистских дуализмов, до сих пор заставляющих «выбирать одно из двух». Там до сих пор всерьез обсуждают — должно ли быть общество «религиозным» или «светским». Это наглядно проявилось в недавней нашумевшей проблеме — разрешить или запретить мусульманским девочкам носить в школах традиционные платки (хиджаб). То же касается иудейских кип, буддистских амулетов и т. д. Примечательно, что здесь напрочь перепутались привычные позиции «правых» и «левых» — первые, несмотря на свое реноме «традиционалистов», выступают за абсолютную «светскость», а вторые, забыв о своем былом атеизме, напротив, защищают «право на религию».

Сама эта проблема «выбора» коренится в неизжитом модернистском конфликте между католицизмом и прогрессизмом, который постоянно раскалывает Францию со времен ее Великой революции. Французские прогрессисты, воспитанные в католической традиции, впитали ее склонность к тотальной унификации, но — противопоставили ей самой. Отсюда их принципиальное неприятие любой религиозности, доходящее до исступленной «веры в то, что Бога нет». Мрачный парадокс — если Вольтер утверждал, что «религия сеет нетерпимость», то его «просвещенные» последователи превзошли по своей нетерпимости к религии любую из них!

В протестантских же странах все было иначе — там произошел синтез религии и прогресса, который и вывел эти страны в «состояние постмодерна». Там не «боролись» с религией, но и не делали из нее тоталитарную идеологию — а воспринимали как естественную духовную платформу для социальной прагматики. Такое «приземление» религии, конечно, можно расценивать как снижение ее трансцендентного статуса — однако именно это позволило северным странам продолжить и даже поднять на новый уровень свою традицию мультикультурности. В Англии, Швеции или Канаде государственным чиновникам не приходит в голову «запрещать» какие-то внешние атрибуты любой религии — единственным ограничителем остается лишь агрессивность ее представителей. Но эта проблема относится уже не к религиям как таковым, а к формированию нового социального кодекса, адекватного эпохе постмодерна.

Тем не менее, логика тех европейцев, кто взыскует живого религиозного опыта и потому, в условиях духовной опустошенности западных версий христианства, принимает ислам, довольно ясна. Сложнее понять аналогичное движение в России, где православие, в силу своей традиционно большей, чем в католицизме, мистичности и созерцательности, по логике вещей, должно бы обладать куда более сильным духовным притяжением. Но видимо, официальная никониянская церковь ныне уже слишком явно демонстрирует свой разрыв с Церковью с большой буквы, ибо ислам начинают принимать не только тысячи ее рядовых прихожан, но и представители клира.

Проект «мусульманской России» обязан своим появлением тому духовному вакууму в русском обществе, который никониянская церковь, вновь превратившаяся в 90-е годы ХХ века в официальный институт, так и не сумела заполнить. Кроме того, развитию этого проекта существенно помогает и демографическая динамика — по расчетам социологов, уже к 2030 году «этнически-мусульманское» население России в ее нынешних границах будет доминировать над «этнически-православным». Однако нас в данном случае интересует не эмоциональная оценка этой исторической перспективы, но вопрос — с утопией или антиутопией мы имеем дело?

Напомним, что если утопия стремится воплотить некий трансцендентный идеал и предполагает свободное, активное, «позитивное» сознание, то антиутопия всегда жестко идеологична, и, хотя также апеллирует к трансцендентному идеалу, но вместо его осуществления являет собой сплошную «негативную реакцию» — борьбу с «врагами», «ересями» и т. д. Рассмотрим с этой точки зрения одну из наиболее заметных работ, пропагандирующих проект «мусульманской России» и даже отказывающих России в «будущем вне Ислама» — брошюру «Прямой путь к Богу» Али Вячеслава Полосина.

Прежде всего отметим, что автор, может быть помимо своей воли, блестяще подтвердил «свободную конвертируемость» жреческой касты, сменив статус священника при синоде на должность чиновника при муфтияте. И с тем же пафосом выступает теперь от лица не православной, а исламской ортодоксии. Это, конечно, потребовало некоторых мировоззренческих и лингвистических корректив — но «арабизация» русского мышления и языка приводит к фатальной глухоте ко многозначности русских слов. А русский язык не терпит такого насилия и сам обличает рассказчика. Полосин порою не слышит, что он говорит: «Интересно, что слово «предаю» по-арабски буквально и означает «ислам».

В брошюре много и других интересных открытий. Так, оказывается, «Ислам является фундаментом государственного строительства России по меньшей мере с 922 года». Однако новгородские и киевские летописи этот факт почему-то умалчивают. Возможно, Али Полосин применяет мусульманское летоисчисление? Тогда, надо полагать, русским вариантом исламской революции было взятие Казани Иваном Грозным.

Утопический характер али-полосинского проекта заключался бы в том, если бы автор указывал на какую-то особую новизну, оригинальность и интеллектуальное богатство исламского мировоззрения, которое русские почему-то не заметили. Вместо этого мы наблюдаем неприятные из уст бывшего священника, хотя и никониянского, огрызания в адрес христианского вероучения, упреки его в «отсутствии Откровения» и «многобожии». Последнее он обнаруживает в принципе Бога-Троицы, хотя трудно поверить, что еще в семинарии Полосину не разъяснили Ее единосущность. (Впрочем, за уровень обучения в никониянских семинариях мы поручиться не можем.) В доказательство же «языческой» природы христианства он перечисляет аналогии евангельского сюжета смерти и воскресения Сына Божия в зороастрийских и орфических мистериях, не догадываясь, что тем самым не «принижает» христианство, а наоборот — только подтверждает онтологическую фундаментальность этого религиозного архетипа. Какое же Откровение предлагается в качестве альтернативы? А как раз безо всяких «качеств» — Единобожие как всеотрицающее метафизическое одиночество. Однако русскому религиозному сознанию, воспитанному на своих волшебных сказках и чуде воплотившегося Спасителя, такой безликий и принципиально потусторонний Бог просто чужд.

Даже «язычество», на которое ополчается Полосин, вовсе не было на Руси поклонением каким-то бездушным истуканам — древние славянские боги были живой персонификацией космических стихий. Они не угнетали человеческую свободу, но наоборот — возвышали ее до мистериального отождествления человека с природными ритмами мироздания. Затем христианство открыло, что главным законом мироздания является любовь — и сам трансцендентный Бог, снизошедший на Землю, был воплощенной любовью. Каким же резким контрастом с этой вселенной свободы и любви выглядит исламская проповедь абсолютного поклонения и покорности! Может быть, для других народов она и подходит, но для вольного русского духа такая, к примеру, кораническая фраза: «Я создал джиннов и людей только ради того, чтобы они поклонялись Мне» — выглядит какой-то самодовлеющей бессмыслицей. Неочевидный, парадоксальный замысел мироздания, вдохновлявший мистиков всех времен, здесь исчезает — такой мир напоминает фабрику заводных кукол, бесконечно движущихся по конвейеру вокруг своего грозного демиурга…

Характеристика ислама как «прямого пути» неверна уже хотя бы потому, что он фактически повторяет иудаизм, утверждая «немыслимость» Боговоплощения в человеческом облике. Тогда как все христианство на этом принципе и основано. Таким образом, ислам, как последняя из авраамических религий, является в некотором смысле лишь «возвращением на новом витке» к первой, иудаизму. Здесь множество прямых аналогий — в иудаизме и в исламе проповедуется единоличный Бог (Иегова и Аллах), используется единственный сакральный язык (иврит и арабский), применяется жесткий социальный регламент (галаха и шариат). «Троическое» христианство, возникшее между этими двумя взаимными отражениями, выглядит на их фоне «незаконным» парадоксом — кстати, изначально в нем и не было никакого «Закона» и даже единого сакрального языка. Все его литургические языки и социальные каноны — это позднейшие адаптации к различным культурам. Христианство своим «глобалистским» принципом «несть ни эллина, ни иудея» не уничтожило региональные этно-культурные идентичности, но напротив — само обрело их форму и тем самым сохранило мировое многообразие. А иудаизм и ислам, где бы ни появлялись, непременно влекли за собой определенную унификацию мировоззрения, психологии и облика своих последователей. Но если в иудаизме эту унификацию можно объяснить тем, что он в принципе рассчитан на единственный народ, то ислам, несмотря на декларации о своем международном статусе, тем не менее повсюду утверждает специфически арабскую модель — от единого сакрального языка до нормативов поведения, одежды и т. д. Таким образом, отвергая урок своего исторического предшественника, второй авраамической религии, христианства — «быть разным у разных народов», и делая вместо этого ставку на некую арабскую «избранность», ислам превращается в своего рода «ремейк» иудаизма.

С некоторыми идеями Полосина трудно не согласиться — например, с критикой оккультного «геополитического дуализма», идола «священного государства» и т. д. Но как только дело доходит до «позитивных» утверждений, мы наблюдаем призывы все к тому же бесцветному, апофатическому Единобожию, настойчиво требующему веры в себя, причем на каком-то чужом языке, с совершенно иным мелодическим строем. Хотя даже сама природа ислама восстает против его собственной унификации. Американский суфий и одновременно радикальный либертарианец Хаким-Бей утверждает:

Гиперортодоксы и улемократы не могут с легкостью сократить его (Ислам) до доминирующей/универсалистской идеологии, поскольку в нем присутствуют самые разнонаправленные формы «сакральной политики» — суфизм (например, Накшбанди), радикальный шиизм (например, Али Шариати), исмаилизм, исламский гуманизм, «зеленый путь» полковника Каддафи (отчасти нео-суфизм, отчасти анархо-синдикализм), и даже космополитический боснийский ислам. [Примечание: мы упоминаем эти течения не для того, чтобы со всеми из них согласиться, но для того, чтобы показать, что Ислам не есть монолит «фундаментализма».]

Современный «исламский фундаментализм» производит странное впечатление уже своим названием, поскольку «фундаментально» в нем все что угодно, кроме интеллектуальных принципов своей же традиции. И эта антиутопия зашла уже настолько далеко, что деление мира на «верных» и «неверных» само по себе стало в ней религиозным «фундаментом». Хотя великий суфийский шейх Мохиддин ибн Араби учил о «Божественном всеприсутствии»:

Тот, кто привязывает Бога к какой-либо вере, отрицает Его в любой вере, отличной от той, с которой он Его связал… Но тот, кто освобождает Его от связанности, тот вовсе не отрицает Его, но утверждает Его в каждом обличье, в которое Он превращает себя.

В современном исламском мире этому принципу остался верен, пожалуй, только Иран, проводящий политику веротерпимости и «диалога цивилизаций». (Глава написана до избрания «исламистского ястреба» Ахмадинеджада президентом Ирана. — прим 2005 г.) Для подавляющей же массы «этнических мусульман», в основной арабской и тюркской, ислам становится лишь ширмой для своей глобальной демографической экспансии. В итоге «исламское» начинает как бы по умолчанию отождествляться с «арабским» — языком, менталитетом и даже фенотипом. И «арабизация» сама по себе становится «критерием истины». Однако именно эта тенденция в традиционном исламском вероучении совершенно отвергается. Это тагут — идолизация и обожествление любой реальности, помимо Аллаха. И те, кто мечтает «сделать мусульманским весь мир», чаще всего подразумевают под этим именно тагут — в той формулировке, которую ему некогда дал Гейдар Джемаль: «собственный архетип, спроецированный во множественность, претендующий на то, чтобы быть мерой вещей».

Нынешняя Россия, пытаясь бороться с этой антиутопией военно-полицейскими мерами, фатально проигрывает потому, что это явление совершенно другой природы. Оно проходит сквозь светскую государственность подобно радиации сквозь бетон. Адекватно ему противостоять может лишь иной утопический проект. Но для нынешней московской государственности, озабоченной сохранением и укреплением статус-кво, русская «китежская» утопия выглядит не менее враждебной. «Китежане» отвергают колониальную политику имперского евразийства, которая неизбежно приводит Россию к ситуации, аналогичной европейским странам, ставшим объектом массовой миграции жителей бывших колоний. Кроме того, чеченская война, развязанная во имя «территориальной целостности», после отделения славянских стран — Украины и Белоруссии, влечет за собой лишь демографическую доминацию на территории РФ «этнических мусульман». Им зачастую вопреки их собственной воле навязывают российское гражданство, в то время как добровольно желающим его получить славянам из бывших союзных республик в нем отказывают. В этих условиях северный, «китежский» проект остается единственным адекватным русским ответом на этническую деградацию «России-Евразии», потому что предлагает позитивную самореализацию русского духовного и культурного потенциала, и вместе с тем, вполне совместим с постгосударственной политикой эпохи глобализации. (? 3–8)

Совместим китежский проект и с весьма интересным и перспективным движением северных русских мусульман, специфика которых состоит в беспрецедентном освобождении духовных принципов ислама от исторических и имиджевых наслоений «этнического мусульманства». Такой парадоксальный и назревший шаг вполне гармонирует с вольным севернорусским менталитетом, который не способен удовлетвориться инерцией «обычной» религиозности, но активно ищет и утверждает ее новые формы и творческие толкования. Северные русские мусульмане воплощают свой оригинальный утопический проект, во многом вдохновленный суфийскими традициями, свободный от «жрецов» из всевозможных муфтиятов и прочих «этнически-мусульманских» клише. Лидер Карельской общины русских мусульман Мустафа Абу-Ахмад (Олег Стародубцев) показывает эту грань:

Наша первоочередная задача, программа-минимум состоит в том, чтобы русских мусульман наконец перестали воспринимать как чудаков-маргиналов, для которых Ислам стал лишь очередным способом привлечь к себе всеобщее внимание. Мы — не хиппи, начитавшиеся неосуфийских брошюр, не «жертвы ваххабитской пропаганды» и не толкиенисты с деревянными мечами. Нас — молодых интеллигентных людей, ставших мусульманами, но при этом не переставших осознавать себя русскими, — становится всё больше и больше, и в самое ближайшее время взгляд на Ислам в России как на религию национальных меньшинств предстоит пересмотреть. Русским мусульманам предстоит стать значимым явлением общественной и религиозной жизни России, и мы должны быть к этому готовы. Первоначальный этап, когда представители так называемых «мусульманских народов» глядели на нас с умилением — «Надо же, русский принял нашу татарскую веру! Ай, молодец!», когда нас показывали богатым арабам из всевозможных «благотворительных фондов» и «агентств помощи и спасения», чтобы вытрясти из них побольше зелёненьких бумажек, уже прошел. Ислам для нас — не забава. Ислам — это наш Путь, и нам предстоит доказать всему миру, что русские мусульмане не нуждаются в покровительстве толстых арабов с их нефтедолларами и татарских муфтиев, назначенных на должности в своих «духовных управлениях» ещё даже не ФСБ, а КГБ. Нами «духовно управляет» лишь Аллах! Если Али Полосина устраивает должность «свадебного генерала» при гайнутдиновском ДУМЕР (Духовно УМЕР?) и «профессионального критика РПЦ» при татарских муллах — Аллах ему судья! Мы пойдём — уж извините за цитату — другим Путём, который считаем единственно верным.

Таким образом, проект «русского ислама» с очевидностью дистанцируется от экспансивного «этнического мусульманства», которое сегодня, усилиями Али Полосина и его начальства, само дает русским поводы сопоставлять его с татаро-монгольским игом. Однако в качестве независимой сетевой структуры русские мусульмане органично вписываются в традиционную для Севера мультикультурность. (? 1–9)

Они даже вполне могут стать неотъемлемой частью, особой «исламской дружиной» китежского проекта, который, воплощая церковную традицию Нового Израиля, имеет универсальный, открытый характер. Доктринально между исламом и беспоповским староверием довольно много общих черт, важнейшими из которых являются почитание пророков, отвержение жреческой касты и воля к историческому творчеству. Их прямое взаимодействие способно оказать существенное позитивное влияние друг на друга, побуждая каждую традицию глубже изучать и воплощать собственную духовную специфику, формировать «практическое богословие» глобальной эпохи.

«Русский ислам» в этом контексте может стать прямым продолжением той богатейшей средневековой исламской традиции, которая когда-то оказала колоссальное интеллектуальное и культурное влияние на Европу, а затем была предана полному забвению в тюрко-арабском «этническом мусульманстве». И вполне возможно, что для того, чтобы подчеркнуть свою дистанцию от него, северные русские мусульмане однажды совершат решительный шаг, подобный тому, который в свое время сделали староверы, порвавшие с духовно омертвелой никониянской догматикой. А именно — переведут все свое вероучение и ритуальные практики на русский язык — начиная с самого именования Бога, которое в огласовке «Аллах» отсылает к арабскому, а не к трансцендентному миру…

При этом «русификация» ислама не должна зашкаливать и в обратную крайность, которая подменяла бы универсальный характер его миссии созданием русской версии «этнического мусульманства». Чрезмерное увлечение адатом, этническими обычаями, может повлечь за собой опасность перерождения утопии «русского ислама» в еще одну тривиальную национально-консервативную идеологию, замешанную на фарисейском морализме. Таких ортодоксов среди русских хватает и без «своих» мусульман. Но, как замечено в песне одной уральской рок-группы, «кольцевые дороги никуда не ведут».