2.7. Легенда о Великом Покровителе

2.7. Легенда о Великом Покровителе

…мощной рукой остановят они человечество в его безумном, бешеном беге вперед, уничтожат его безболезненным путем, а из остатков, тщательно подобранных, воссоздадут они на основании законов наследственности и путем искусственного подбора новую, детскую расу людей, покорных их воле и способных быть счастливыми.

Константин Мережковский. Рай Земной.

Классические утопии — от «Государства» Платона до собственно «Утопии» Мора, «Города Солнца» Кампанеллы, «Новой Атлантиды» Бэкона и т. д. — противопоставляли истории некий вневременной идеал. Зачастую — подчеркнуто метафизический, и поэтому они не особо надеялись на его воплощение, рассчитывая в лучшем случае лишь на некоторые «полезные исправления» в жизни окружающих их обществ. Многое изменила эпоха позднего модерна, с господствовавшими в ней настроениями всеобщей рационализации, утилитаризации и «тотальной мобилизации». Она восприняла эти утопии как «руководство к действию», исключив, однако, из них метафизические, трансцендентные ориентиры, а точнее — подменив их теми или иными идеологическими догматами. (? 1–2)

В итоге эти утопии, помимо воли своих авторов, оказались «ответственными за тоталитарные режимы», что и определило позднее негативное отношение к ним как таковым. Евгений Замятин выразил это отношение так:

Замороженное благополучие, окаменело-райское социальное равновесие — логически связаны с содержанием утопии.

Однако эта статичная характеристика скорее приложима к его собственной антиутопии «Мы». Утопия же тем и отличается от застывшей идеологии, что с необходимостью содержит в себе внутреннюю динамику, связанную с воплощением ее трансцендентных ориентиров.

Хотя смысл этой «трансцендентности» исторически может кардинально меняться. Если для авторов классических утопий он был безусловно религиозным (метафизическим), то утопист начала ХХ века Константин Мережковский[56] настаивает на своем принципиальном скептицизме в этом отношении («ни принимаю, ни отрицаю»). Тем не менее, созданный им мир оказался, парадоксальным образом, вполне соответствующим идеалам Земного Рая, которые описаны во множестве религий.

Еще одним парадоксом утопии Мережковского является то, что, написанная на основе вполне рациональных научных взглядов эпохи модерна (сам Мережковский был биологом, одним из «пионеров» генетики), она довела этот рационализм до апогея и перерастания в весьма иррациональное, как категория «счастья», состояние постмодерна. В отличие от классических утопистов Мережковский рисовал не какой-то заведомо отвлеченный, вневременной идеал, но открыто надеялся на реальное воплощение своей утопии в будущем:

Я думаю, что если человечество будет продолжать идти по тому же пути, по которому оно идет, то скоро, скорее, может быть, чем я предположил в своей сказке, оно дойдет до абсурда, то есть доведет усложнение и трудность жизни до такой степени, что люди, наконец, придут в состояние полного отчаяния. Тогда-то они, быть может, вспомнят мою сказку-утопию, прочтут ее и, возможно, найдут в ней некоторые указания, как выйти из этого состояния отчаяния. Тогда-то, но не раньше, книга эта может принести свой плод, может оказаться действительно полезной, и для этой-то более или менее отдаленной эпохи я ее и предназначаю; теперь же — это не более как курьез.

Однако воплощение его сказки началось скорее, чем предполагал автор, относивший ее действие к XXVII веку. Причем воплощается она буквально на глазах!

Сюжет этой утопии внешне довольно несложен. Alter ego автора, человек XIX века, совершает дальнее пространственно-временное перемещение и оказывается на удивительном тропическом острове будущего, который населяют три касты людей. Основная — это друзья, веселое и игривое племя молодежи. Это и есть собственно «человечество» наступившей эпохи. Они вволю пользуются всеми благами жизни — и хотя они смертны, но не чувствуют горестей этого, так как смерть для них — это продолжение той же игры, а сам момент «перезагрузки» незаметен благодаря вовремя примененной наркотической эвтаназии.

Обеспечивает все это счастье крайне немногочисленная каста покровителей. Это взрослые люди, живущие своей обособленной жизнью, хотя и в окружении друзей. Сами друзья, оказывается, ими некогда искусственно выведены — из наиболее достойных остатков прошлого человечества. Это прошлое человечество, как выясняется, пришло в тотальный исторический тупик и отчаяние под давлением ложно понятого «прогресса», и горстка элиты (будущих покровителей) избавила его от мучений, лишив возможности спонтанно размножаться, лишь продлевая тем самым страдания на новые и новые поколения. Иными словами, гегелевская «дурная бесконечность» вырождающегося человеческого архетипа была волевым образом прекращена.

Однако при этом покровители сделали важное открытие — единственной категорией людей, способных в каждом поколении ощущать счастье, остаются дети. Поэтому они решили сделать все новое человечество «детским», буквально исполнив тем самым одну из главных Христовых заповедей, и технически применив для этого биологический искусственный отбор. Вот как об этом рассказывает герой утопии, покровитель по имени Эзрар:

С большою тщательностью выбрали мы такие элементы, которые могли дать желаемые результаты, то есть людей, наиболее приближавшихся к детскому типу и по физической организации и, главное, по душевным качествам, и строгим подбором из поколения в поколение усиливали и развивали требуемые качества. Результаты превзошли даже все наши ожидания!

Третьей кастой нового человечества являются рабы. Впрочем, их даже и не относят к собственно человечеству. На «гуманное» возмущение главного героя Эзрар ответствует:

Вас сбивает с толку слово «раб», которому вы придаете древнее значение и которым действительно прежде обозначали несчастных, угнетенных людей. Но мы воспользовались только прежним словом, на самом же деле под ним мы разумеем совершенно иное. Наши рабы не мучаются, ибо они не сознают своего положения, и потому-то они не люди. Они разумны, что делает их гораздо ценнее всякого домашнего животного, но их разум очень мало развит, крайне специализирован и вращается только в известной сфере, для каждого очень ограниченной. Отнимите у них свойственную каждому работу — и они будут чувствовать себя несчастнейшими существами.

Пожалуй, в логике и проницательности Эзрару отказать трудно! Тех, кто видит весь смысл жизни в «работе», к тому же «узко специализированной», доволен этим, не нуждается ни в какой свободе и даже не сознает ее потребности — действительно трудно назвать людьми. По крайней мере, в том исконном значении человека, которое дают все мифологии и религии…

Философию этой тройственной социальной модели покровитель суммирует так:

Труд, ум и счастье — вот три элемента, без которых человечество не может существовать. Но труд всегда мешал людскому счастью на земле, да и непригоден он детям — и мы выделили этот элемент из человечества и поставили его вовне. Ум — слишком едкий элемент, соприкасаясь со счастьем, он разлагает его — и мы его тоже выделили, сконцентрировав в нас самих. И вот осталось человечество с одним только счастьем — простым, но прочным.

Главный герой поначалу шокирован некоторыми особенностями этого счастья — к примеру, принципиальной неграмотностью друзей, или отсутствием у них вкуса к самостоятельному творчеству — но под логичными доводами Эзрара все более восхищается гениальностью этого замысла. И в финале… внезапно просыпается

под серым небом, опять среди противных людей — алчных, грубых, глупых, бессердечных людей. Опять войска, фабрики, проценты, кабаки, школы, грубый рабочий, бьющий спьяна своих детей, тонкий вельможа, продающий свою совесть, честный труд до седьмого пота, бедный ученый в затхлой атмосфере лаборатории… Опять ужас смерти неизбежной, неотвратимой.

И разочарованно восклицает:

О, люди, люди! О безумные, о несчастные люди, неужели вы никогда не осуществите мой сон?!

Автор, наверное, пришел бы в еще больший ужас, увидев современное издание своей книги,[57] в аннотации к которой — несмотря на его ясную позицию — его сказка названа «антиутопией»…

* * *

Сказка Мережковского может показаться «антиутопией» только невнимательному взгляду, возникающему обычно не от собственной интуиции, а на основе исторических стереотипов. И действительно, в этом проекте тотальной антропологической революции есть нечто внешне схожее с нацистскими опытами по выведению «чистой арийской расы». (? 1–2) Однако нацистам вряд ли пришлись бы по вкусу личные предпочтения автора, создавшего своих друзей на основе самых разных народов, и в особенности славянских и средиземноморских.

Так же далеко отстоит эта неоантропологическая утопия и от коммунистической идеологии «воспитания нового человека». Любопытно, что эта книга была впервые издана в 1903 году — том самом, когда Ленин создал большевистскую партию. Однако в ней уже содержалось пророчество о судьбах «мирового социализма». Столь точно описать весь будущий век в прошедшем времени действительно может только пророк:

Были ли счастливы социалисты? На очень короткое время в период всеобщего энтузиазма воцарилось подобие счастья, его мираж, но энтузиазм скоро остыл, и пошли опять прежние распри и раздоры…

В начале XXI века становится все яснее, что эта трехчастная социальная модель выглядит куда более устойчивой и эффективной, чем антиутопические эксперименты века минувшего. Коммунисты, образно говоря, пытались искусственно превратить рабов в друзей, нацисты — насильно сделать всех иноплеменных друзей — рабами. Но и те, и другие потерпели крах — именно потому, что такие массовые трансформации противоречат самой человеческой природе. А «мизантропическая» по отношению к «прежнему человечеству» утопия Мережковского, напротив, как ни странно, оказалась этой природе вполне созвучной!

Сегодня можно наблюдать воплощение этой утопии, происходящее даже без применения евгенических технологий. Общество словно бы само по себе складывается в эту трехчастную модель. Доминирующей кастой становятся друзья, именуемые на общепринятом языке «средним классом». В этой среде подчеркнуто культивируются молодость, подвижность, коммуникабельность. Игра становится характерным стилем жизни — даже работа у них носит игровой оттенок и порою выглядит просто как смена развлечений. Физический возраст здесь постепенно обессмысливается — биологическое время все более проигрывает необходимости поддерживать «молодежный стиль».

Полной стилевой противоположностью этой касте выступают рабы — или, политкорректно выражаясь, «население». Весь смысл своей жизни они видят в «работе» — не столько из-за того, что мечтают нечто «заработать», сколько потому, что просто не представляют иных сфер осмысленного приложения времени. Само время у них жестко привязано к биологическому ритму и оседлому «месту жительства». Рабы традиционно нуждаются в господах — что выражается в их инстинктивном преклонении перед любыми деятелями власти и шоу-бизнеса.

Высшая же каста — покровители, или элита — всегда пребывает в тени от этого яркого контраста между «средним классом» и «населением». Но с другой стороны, обойтись без нее совершенно невозможно. Если друзей и рабов оставить без ее балансирующего присмотра, они либо перебили бы друг друга, либо сами воспроизвели бы куда более жесткую, деспотичную, антиутопическую иерархию — вроде «Повелителя мух» или «Пляжа»…

* * *

Главное, что заставляет усомниться в таком уж безоблачном счастье друзей — это полное отсутствие у них вкуса к самостоятельному творчеству. К примеру, они очень любят музыку (? 2–5) — но только как потребители. Вопрос о собственных проектах и сочинениях вызывает у них искреннее недоумение — зачем тратить на это силы и время? К тому же всякое творчество требует определенного самоуглубления, а оно только отвлекает от всеобщей радости. И когда у одного из друзей вдруг внезапно пробуждается какая-то странная созерцательность, и он ищет уединения — это сразу же делает его «белой вороной».

Впрочем, как оговаривается Эзрар, «они необразованны, но не глупы». Так, после его рассказа о том, что все люди когда-то умели летать, один друг спрашивает его, почему это запрещено ныне. А по твердому мнению покровителя, это привело бы лишь к усложнению жизни и нарушению привычного порядка. Здесь вскрывается противоречивая роль самих покровителей — естественное духовное лидерство в них иногда уступает место сугубо контролирующей функции. А это и есть переход от роли парадоксальных пророков к статусу ортодоксальных жрецов. (? 2–1) Однако обособленное жречество всегда с неизбежностью вырождается — сам статус начинает подменять собой личность, которая уже ни на что не способна. Чему можно найти массу примеров и в иерархии официальной церкви, и в светских институтах, где «заслуженные профессора» иногда существенно уступают в интеллектуальном развитии своим «глупым студентам».

Утопия превращается в антиутопию, когда утрачивает свою внутреннюю динамику и начинает проповедовать некий статичный порядок как самоцель. В таком случае трансцендентный смысл (т. е. собственно утопическое «счастье») этого порядка попросту исчезает.

Тем не менее, главный герой, за которым здесь прямо слышится собственный голос автора, настаивает:

Мысль, счастье и труд — это три такие элемента, которые несоединимы в одном лице, несовместимы друг с другом, как несоединимы огонь, вода и воздух, и только тогда, когда каждый из них выделился в нечто обособленное и олицетворился: один — в покровителях, другой — в друзьях, третий — в рабах, стало возможным появление на земле счастья в чистом его виде. Насильственно вместе соединенные, они, как огонь, вода и воздух, могли произвести только хаос.

Странно, что Мережковский не чувствует очевидной взаимосвязи этих элементов — огонь, который нагревает воду, не горит без воздуха. В предисловии к книге он признается, что «мало склонен к мистицизму» — а жаль, ибо тогда, возможно, понял бы, что эти космические стихии легко воссоединяются (причем именно «ненасильственно»!) в особом и «неуловимом» элементе — эфире. Что вполне понимал Платон, проведя эту эзотерическую идею в своем «Государстве».

Оно также основано на трехчастной социальной модели — однако в нем люди, наделенные высшими качествами, могут родиться и в низшем общественном классе, и, наоборот, рожденные в высших классах могут оказаться с низкими душами. Поэтому в обязанности философов (аналога покровителей в его утопии) входит различение этих качеств и адекватное, динамическое формирование общественных классов:

Если в душе вновь родившегося окажется «медь» или «железо», его надлежит без всякого сожаления или снисхождения прогнать к земледельцам и ремесленникам. Но если у ремесленника родится младенец с примесью «золота» или «серебра», то он должен быть причислен либо к классу правителей, либо к классу воинов.

Это, несомненно, более демократическая модель — причем именно в исконном, эллинском (? 3–7) значении этого слова.

Отсюда ясно, что настоящие покровители — это вовсе не какая-то замкнутая каста с вечным имиджем «мудрых старцев». «Старческий» возраст вообще не является преимуществом сам по себе — но может лишь суммировать (или доводить до маразма) те качества, которые проявлялись еще в детстве и молодости. Тот же Платон не «стал» гением на склоне лет, когда написал свои основные работы, — но был им на протяжении всей жизни.

Творческие интеллектуалы вообще живут «вне возраста», потому что умеют синтезировать в себе качества любых лет. Они сами себе покровители, поэтому для них не существует никаких социальных барьеров. Они свободно движутся внутри трехчастной модели, воспринимая остановки на разных ее «этажах» лишь как роли в своем собственном сценарии. Этот, становящийся ныне все более актуальным, социальный тип «революционного проходимца» исследуется в недавнем художественно-публицистическом сборнике «Образ жизни».[58] Его издатель Олег Киреев рисует облик «героя нашего времени» так:

Представитель этого типа не связан никакими общественными ограничениями, не принадлежит никакому устойчивому классу, а непринужденно и с юмором скользит мимо всех социальных ограничений и стратификаций. Один день такой «проходимец» может автостопить на дороге, другой — жить в роскошном заграничном отеле, будучи приглашенным, например, на конференцию; один день он работает на телевидении, другой — живет в анархическом или артистическом сквоте.

«Революционные проходимцы» сознательно дистанцируются от популярного в нынешней политике спора либеральных друзей и патриотичных рабов:

Мы не делаем громких деклараций — но просто показываем свое отношение к этому обществу своим образом жизни.

Это естественное поведение участников креативных корпораций (? 1–6), живущих в своей собственной утопии. Или, если угодно, действие по примеру апостола Павла, который «для всех сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых».