Женский вопрос

Женский вопрос

По мере того как налаживалась жизнь советских солдат на чужбине, они все теснее начинали общаться и с арабскими «сослуживцами», невольно изучая язык методом глубокого погружения. Темы для общения, помимо работы, находились быстро. Очень популярной, естественно, для одуревающих от одиночества здоровых мужчин, стала женская тема. И когда появлялась возможность обсудить ее с арабами, все оживлялись. «На узле связи работали несколько египтян. Помню, переводил разговор моих коллег-офицеров с одним из них — механиком. Оказалось, что у Ахмеда (назовем его так) было четверо жен, то есть полный комплект по Корану. Узнав про это, ребята оживились, спрашивают, какая у него квартира? Двухкомнатная. Оживление возрастает. Как же четыре жены размещаются в двух комнатах? Одна живет на другом краю Каира. Ее он довольно часто навещает. Вторая жена находится в деревне, работает на небольшом участке земли, ему принадлежащем. Ее он также не забывает. Две проживают с ним. Наверное, живут каждая в своей комнате, интересуются офицеры. Нет. У него одна спальня в квартире. Значит, две кровати? Нет, одна. Максимум удивления. Как же? А вот так, одна с правой стороны, другая с левой… После этого последовал только один вопрос…»[40]

Ну а уж если доводилось столкнуться с живой женщиной, особенно когда рядом никого (что вообще-то было близко к фантастике), то, невзирая на строгие мусульманские порядки и не менее строгие советские инструктажи, общение становилось неизбежным.

Незабываемое впечатление оставила встреча с молодой египтянкой у сержанта Воробьева, когда их подразделение перевели в оазис недалеко от деревни: «А вот к нам идет молодая, симпатичная арабская девушка. Она останавливается метрах в десяти от нас и начинает рвать траву, складывая ее в фартук. На наши посвистывания и приглашения внимания не обращает. Продемонстрировав разные позы, она удалилась, сопровождаемая нашими голодными взглядами. «Эх, нам бы кралю, нам бы кралю, нам бы кралю хоть одну-у-у-у». На следующий день она снова пришла. Ее движения были более грациозны и красноречивы. Кажется, ей понравилось наше внимание, и дома она отрепетировала свое представление. Наш товарищ не выдержал и пошел знакомиться. Воздав хвалу Аллаху, он показывает рукой на себя: «Рома». «Итальяно?» — спрашивает она. «Нет, русский. Мое имя Роман». «Фатима», — отвечает она, прикрывая лицо платком. Рома помогает рвать траву и объясняет ей, что хочет с ней подружиться. У арабов это можно объяснить жестом, сводя указательные пальцы обеих рук. Девушка все поняла. Она начертила ему на запястье условный крестик и сказала, что он христианин, а она мусульманка, — Аллах все увидит и ее покарает. Показывая на участок с кукурузой, Рома объяснял, что там никакой Аллах их не увидит и что если она тоже исполнит свой интернациональный долг, то это для нее не грех, а высокая честь. Для убедительности и доходчивости отдельные арабские слова он обильно подкреплял русскими матерными словесами и неприличными жестами. Девушка загадочно улыбалась, но проследовать в кукурузу не пожелала. Нарвав травы, она удалилась. Позже мы узнали, что у нее уже двое детей и она жена старика, отвечавшего за подачу воды по арыкам».[41]

Если не удавалось пообщаться лично, то уж полюбоваться хотя бы издали на недоступный женский пол хотелось всем. «Например, едет через город в штаб дивизии подполковник Ржеусский Э. М., везет документы фотоконтроля о результатах воздушного боя. Вдруг на всей скорости командует водителю: «Стой!» Тот резко тормозит, думая, что-то случилось. Эдуард Михайлович проводит взглядом симпатичную египтянку, шедшую по тротуару, потрет ладони и разрешает опешившему водителю ехать дальше. Вот так мы общались с женщинами. Кто пытался зайти дальше описанного созерцания, платил за это дорого. Военный трибунал, партийные комиссии были на страже нравственности советского воина, а особый отдел больше волновало, а не разболтал ли лишнего во время общения. И это в тот момент было оправданно».[42]

Однажды Нечесову с товарищами повезло наткнуться на наших туристок, но везение оказалось очень условным: «Однажды в Фаюме возле «Колес» слышим русскую женскую речь, наверное, приснилось, подумали мы, но это оказались наши туристы. Откуда им было знать, что в Египте есть «туристы» в арабской форме и с оружием. Руссо туристо, заинструктированные до потери пульса о вероятных происках империалистов и ожиданием провокаций, когда мы подошли к ним и попытались заговорить, так шарахнулись от нас!.. Невозможно было их убедить, что мы свои руссо советико».[43]

Отдельным счастливчикам все-таки везло настолько, что они смогли даже побывать в заветной мечте советского гражданина — ночных клубах. Правда, обойтись это удовольствие могло довольно дорого: за попытку вырваться в город, за посещение ночных клубов можно было получить партийные и служебные взыскания, к тому же и платить драгоценной валютой приходилось втридорога. Но любопытство порой брало верх даже над строгими запретами. Вот что вспоминает В. С. Логачев: «По окончании боев мы втроем решили посетить ночной клуб, посмотреть, что это такое и увидеть «танец живота».

Ночной клуб — рядом с пирамидами в Гизе. Полумрак. Садимся за столик. Перед нами площадка, возвышающаяся на 1 метр. На ней танцуют девушки. В моде тогда были мини-юбки. Мы сидим, пьем арабский коньяк «Опера» и чем-то закусываем. Взоры устремлены на танцующих. Вдруг одна из них спрыгивает с площадки и садится ко мне на колени, я оторопел. Во-первых, не ожидал этого. Во-вторых, все мое естество воспряло, и я сижу ни жив ни мертв. А она в это время заказывает подбежавшему официанту французское шампанское, икру и еще какие-то дорогостоящие деликатесы. Что-то говоря мне, она елозит у меня на коленях, пока не выдавила из меня то, чего, наверное, и добивалась. Ощутив, видимо, содрогание моего мужского достоинства, она пересела на свободный стул. Официант принес уже все ею заказанное. Тридцать египетских фунтов, одна треть моего месячного заработка вылетели в трубу. Материальные расходы, да еще внеплановая стирка белья отучили меня от дальнейшего посещения этих мест. Но любопытство было удовлетворено».[44]

С подобными девицами приходилось сталкиваться и другим нашим военным, жившим в Каире. Б. Ч. Кудаев даже провел своеобразное исследование нравов каирского «полусвета» и его обитательниц: «Одним своим концом эта прямая, как стрела, улица упирается в пирамиды, а другим — в мост через Нил. Вся ее многокилометровая длина состоит из ночных клубов, дневных кафе и десятков особняков, где, как это ни странно, проживают совершенно одинаковые семьи. Состоят они из «тетушки» и трех «племянниц». Племянницы всегда в том возрасте, когда про девушку или молодую женщину говорят, что она «на выданье», уже с небольшой натяжкой. Они, по-видимому, все были от разных сестер и братьев «тетушки», так как в основном составляли, по совершенно случайному совпадению, удачное трио — брюнетка, блондинка и рыженькая. Молодые и не очень молодые люди, посещавшие эти дома, были, наверное, женихами этих замечательных молодых особ. Участковые полицейские хорошо знали всех «племянниц» и, несмотря на их быструю сменяемость, никогда не выражали никакого удивления — ни их числу, ни их явному невезению в матримониальных делах. Племянницы никогда не выходили замуж. После бурной карьеры в Северной или Центральной Европе (с 17 до 22 лет) они появлялись в Афинах или Лиссабоне (в 23–26), в Каире или Стамбуле (в 27–30). А в тридцать пять лет, уставшие и разочарованные, они либо становились «тетушками» (знать бы наперед, что деньги надо было копить, а не тратить их на смазливых бойфрендов!), либо проваливались, с короткими остановками в Алжире, Хартуме или Рабате, в глубины черной Африки. Там их не воспринимали как соблазнительных женщин. Там они играли почти политическую роль. Их покупали за то, что они — белые. Приятно ведь негру купить себе на пару часов покорную белую женщину. Расизм бывает разный».[45]

Позволим себе небольшое философское отступление: есть вещи, абсолютно не меняющиеся во времени, как бы ни изменялся окружающий мир. Они были, есть и будут, и ни одному государству, даже самыми драконовскими мерами еще не удалось их полностью уничтожить. Для сравнения приведем описание такого же злачного места, только сделанного Крестовским сто лет назад по отношению к Египту времен Кудаева: «Повел нас в другой приют того же рода, но только более скромный и не столь музыкальный, кафе «Триест», где за конторкой буфета восседала дебелая еврейская мадам из Ломжи или из Слонима и где встретили нас такие же белокурые дщери Германии, только без скрипок и тромбонов, а с пенившимися кружками венского пива. Впрочем, это все та же вульгарная Европа, знакомая всем и каждому вдоль и поперек и (для меня, по крайней мере) нимало не интересная».[46]

Впрочем, один из основных тезисов поведения советского человека за границей — «руссо туристо, облико морале» — для нашего контингента в Египте никто не отменял, и тех, кто мог оценить искусство египетских танцовщиц, а равно и жриц других искусств, было раз-два и обчелся. Остальным оставалось только мечтать о возвращении домой или тоскливо провожать женщин глазами на улицах.

Так что популярность присловья, как должна встречать жена русского офицера, приезжающего из Египта, вполне понятна: «В одной руке рюмка водки, в другой — кусок черного хлеба и хвост селедки, а подол в зубах».

Зато когда наши офицеры и солдаты возвращались домой, семейное счастье было гарантировано. Разлука всегда обостряет чувства, а уж вынужденная изоляция доводит их до апогея…