В гостях у ирокезов

В гостях у ирокезов

Кроме водопада, в Найагара фоллс осматривать нечего. В нем нет заслуживающих внимания исторических памятников или культурных учреждений. К последним я не отношу, конечно, католический Ниагарский университет, готовящий кадры сеятелей мракобесия. Но в ближайших окрестностях города имеется индейская резервация, о существовании которой мы узнаем из дорожного справочника.

Всем нам известна трагическая судьба индейских племен, некогда населявших всю нынешнюю территорию Соединенных Штатов и почти целиком истребленных американскими колонизаторами. Во второй половине XIX века остатки индейских племен были насильно загнаны в так называемые резервации. Нам представился случай побывать в одной из таких резерваций, и мы, естественно, решили им воспользоваться.

На стоянке автомашин я спрашиваю рабочего, как проехать к резервации. Работники бензозаправочных колонок и гаражей обычно весьма осведомленные люди, и вы всегда можете получить у них любую справку, относящуюся к автотранспорту и к интересующему вас ближайшему маршруту. Но на этот раз дело обстоит иначе.

– Индейская резервация? – в раздумье переспрашивает рабочий. – Возле Найагара фоллс? Никогда не слыхал о такой.

Я обращаюсь с тем же вопросом к служащему, примостившемуся в крохотной конторке гаража.

– Что? Резервация? Какая резервация?

По тону служащего и по недоумению, написанному у него на лице, я вижу, что дальнейшие расспросы бесполезны. Повидимому, он просто не понимает, о чем идет речь. Слово «резервейшн», кажется, известно ему только в значении «предварительный заказ». Ясно, что поселок индейцев не входит в число зрелищ и атракционов, показом которых живет город, и, следовательно, не принадлежит к тем полезным справочным сведениям, которые могут понадобиться туристам.

У меня мелькает мысль: может быть, резервация ликвидирована? Может быть, дорожный справочник устарел? Я быстро перелистываю его. Нет, справочник только что издан, и в нем ясно сказано, что в окрестностях Найагара фоллс расположена индейская резервация. Значит, надо искать дорогу. Но как?

Мы решаем ехать наугад по улицам города и по пути наводить справки. Однако пешеходы также не сообщают ничего определенного. Некоторые проблески надежды появляются лишь после разговора с постовым полисменом.

– Резервация, резервация… – некоторое время бормочет он, что-то мучительно вспоминая. Затем вдруг оживляется: – Да, да, знаю. Как же… За кладбищем, миль пять от города.

– По какой дороге?

– Этого не могу сказать. Мой пост только в городе. Итак, резервация где-то за кладбищем. Не слишком точное указание! Мы еще довольно долго крутимся вокруг Найагара фоллс, пока наконец не обнаруживаем на дороге за кладбищем придорожный столбик С надписью: «Индейская резервация». Едем по этой дороге, но не видим ничего, кроме весьма убогих фермерских домиков, возле которых прямо на земле валяются сельскохозяйственные орудия. За время нашего путешествия мы впервые сталкиваемся с картиной такого запустения.

Проехав изрядное расстояние и не обнаружив никаких признаков резервации, мы поворачиваем обратно, полагая, что сбились с пути. Вот и знакомая надпись. Снова едем по единственной дороге и снова проезжаем мимо тех же фермерских домиков. Куда же, однако, девалась резервация?

Догнав какого-то прохожего, спрашиваем его, как нам проехать в резервацию.

– Так это же и есть резервация, – отвечает прохожий. – Вы находитесь на ее территории.

Мы не можем скрыть своего удивления. Резервация представлялась нам совсем не такой. Какой именно мы ожидали ее увидеть, никто из нас с уверенностью не сказал бы, но уж во всяком случае мы не думали, что это будет поселение из домов фермерского типа.

Видя удивление, должно быть отчетливо написанное на наших лицах, прохожий не слишком доброжелательно спрашивает, откуда и зачем мы едем. Узнав, что мы советские граждане, прохожий в свою очередь смотрит на нас с удивлением и продолжает разговор уже совсем другим тоном. Я объясняю, что нам хочется познакомиться с жизнью резервации и что нами руководит при этом вовсе не праздное любопытство.

– Охотно вам верю, – говорит прохожий. – Мне известно кое-что о Советском Союзе. Я знаю, что у вас нет резерваций для национальных меньшинств.

Нам везет: прохожий оказывается индейцем из этой резервация и радушно предлагает себя в качестве нашего проводника. Мы с благодарностью принимаем его предложение, и он садится к нам в машину.

Ниагарская резервация насчитывает несколько сот жителей. Они принадлежат к племенам, входившим некогда в «Союз пяти племен», члены которого носили общее наименование ирокезов. Но здесь представлены только жалкие остатки ранее многочисленных племен могауков, онеидов, онондагов, кайюгов и сенеков.

– Вы, возможно, читали, – замечает индеец, – о том, что «Союз пяти племен» был могучим союзом вольных индейцев. Тогда наши предки населяли не только территорию нынешнего штата Нью-Йорк, но и провинцию Онтарио в Канаде. Все тогда принадлежало нам: поля, леса, реки, озера. У нас были обширнейшие охотничьи угодья. А теперь, как видите, мы живем, вроде как в концлагере.

Жизнь в резервациях действительно до известной степени напоминает заключение в концлагере. Правда, американские концлагери для индейцев не всегда обнесены оградой или колючей проволокой (хотя бывает и так), но существо дела от этого не меняется; индейцы могут покинуть пределы резервации только с разрешения правительственного комиссара. Они чрезвычайно стеснены законами и правилами, изданными специально для них и регламентирующими каждый их шаг. Долгое время индейцы не считались гражданами США. «Демократические» американские колонизаторы не хотели признать право гражданства за людьми, земли которых они отнимали, а их самих безжалостно истребляли. Только с 1887 года индейцы получили доступ в число граждан США. Впрочем, это относится только к тем из них, которые брали в индивидуальное пользование наделы, выделенные из племенного земельного фонда.

– Злая ирония этого акта состоит в том, что одновременно с правом называться гражданином США индеец получил и право продавать свой участок, – с горечью констатирует проводник. – А это практически привело к тому, что индивидуальные наделы один за другим стали переходить за бесценок в руки белых фермеров и земельных спекулянтов.

То, о чем нам рассказывает наш собеседник, является, собственно говоря, уже последней стадией обезземеливания индейцев. Первая стадия, самая грабительская, была осуществлена еще в XIX веке, когда учреждались резервации – сначала в порядке заключения кабальных «договоров», а впоследствии по административным предписаниям. С 1786 года по 1871 год правительство США заключило шестьсот пятьдесят три «договора» с девяносто семью индейскими племенами. Индейцы «добровольно уступали» американцам свои обширные земельные, лесные и водные угодья, а взамен им были «дарованы» резервации, охватывающие лишь ничтожные клочки земли. Но в 1871 году был принят закон, по которому «ни одна индейская нация или племя в пределах США не может рассматриваться как независимая нация или племя, или сила, с которой США вступают в договорные отношения». Начиная с этого времени фиговые листки «договоров» были брошены в корзину с мусором и разграбление земель индейцев пошло ускоренными темпами. Территория резерваций сократилась с 630 тысяч квадратных километров в 1888 году до 100 тысяч квадратных километров в настоящее время. Подавляющая часть этой территории – бесплодные земли, непригодные к возделыванию.

Вдумчивость суждений, хорошее знание истории своего народа и свободная английская речь выдают в нашем проводнике интеллигентного человека. Мы не торопимся задавать ему вопросы о его профессии и образовании. Все разъясняется само собой, когда, по его приглашению, мы входим в занимаемую им бревенчатую избу.

В избе две комнатки. Одна из них завалена травами и кореньями, лежащими на полу, на столе, на полках. Их раскладывает старая женщина, которую индеец представляет нам как свою мать. Судя по всему, эти травы и коренья имеют какое-то отношение к профессии хозяина дома. Предупреждая наш вопрос, он объясняет:

– Видите ли, я лекарь. Мой отец и дед также были лекарями. Это у нас родовая профессия. Мать помогает мне: она приготовляет лекарства из растений. Но у меня есть и специальное образование, я его получил в университете.

И он объясняет нам еще одну сторону колонизаторской политики, которую американские правящие круги проводят по отношению к индейцам. Правительство Соединенных Штатов добивается полного растворения индейцев среди остальных «второсортных американцев», которых так много в Америке. Таким путем оно хочет избавиться от этого живого укора своей колонизаторской политике, вытравить самую память о ней. Стремясь поработить и обезличить индейцев в духовном и культурном отношении, комиссары резерваций посылают группы индейских детей в американские учебные заведения, где из них стараются воспитать пропагандистов чуждой индейцам культуры. Именно такова судьба нашего знакомого. По окончании средней школы он решил учиться дальше, но, получив диплом врача, не остался в городе, а вернулся в резервацию.

– В городе никто не стал бы лечиться у врача-индейца. Хотя было время, когда индейская медицина была в большом почете, а «индейский доктор» был единственным представителем лекарской профессии среди белых поселенцев.

Сейчас он практикует на индейский манер, хотя и понимает преимущество современной медицины перед индейской. Но для того, чтобы практиковать на современный лад, нужны большие затраты.

– Я не смог достать средства даже для крохотной амбулатории, – говорит он сокрушенно. – Муниципалитет Найагара фоллс отмахивается от нас, так как резервация находится под федеральным, а не местным контролем. Частного кредита ни от кого не получишь. Нам нечего дать в обеспечение кредита. Да вы и сами в этом сейчас убедитесь.

Мы идем по резервации, с разрешения хозяев заходя в некоторые избы. В сущности, это даже не избы, а жалкие хижины. Вот, например, жилище пожилого индейца. В комнате нет почти никакой мебели и кухонной утвари. Повсюду отчаянная грязь. Кроме родителей, в хижине четверо ребятишек, – четыре болезненных полуголых существа, выставляющих напоказ свои худенькие тельца.

Глава семьи раньше был фермером, но не выдержал конкуренции своих американских коллег и разорился. Теперь он рабочий одного из заводов в Найагара фоллс. На свою зарплату он не может удовлетворить даже минимальных потребностей семьи, которая вынуждена вести полуголодное существование.

Вот семья другого индейца, еще продолжающего заниматься земледелием. Ее материальное положение ничуть не лучше. Такую же картину бедствия, болезней и нищеты мы видим повсюду. Почти на всех домах лежит отпечаток крайнего запустения. Хозяйственная утварь валяется неприбранной. Отощавший скот стоит, как правило, не в хлеву, а на привязи у изгородей.

Нетрудно понять, почему индейские хозяйства пришли в такой катастрофический упадок. Навязывая индейцам новые для них хозяйственные формы, то-есть переводя их на оседлый образ жизни, государство не оказывало им никакой помощи. Не оперившиеся еще фермеры-индейцы сразу же сталкивались со свирепой конкуренцией и попадали в лапы к агентуре торговых монополий. В результате их хозяйства разорялись и погибали. Можно не сомневаться, что именно это и входило в расчеты американских колонизаторов.

Не многим лучше выглядит изба вождя одного из находящихся в резервации племен: и тут нищета глядит из каждого угла. Мы застаем престарелого вождя за трапезой, судя по всему – чрезвычайно скромной Он прекращает ее, как только врач говорит ему несколько слов по-индейски. Вождь приветливо жмет нам руки. В отличие от врача и других жителей резерваций, одетых по-городскому, вождь племени носит национальный костюм местной работы, но без живописного головного убора из перьев. Он не знает английского языка, и мы беседуем с ним с помощью проводника. Разговор, естественно, вращается вокруг незавидного положения индейцев в резервации, к тому же ухудшающегося из года в год. Болезни, причиною которых являются хронические недоедание и грязь, – настоящий бич индейцев. За время войны многие разъехались по разным городам в поисках работы и куска хлеба. Они уже больше не вернутся сюда.

Мы прощаемся с вождем и выходим. Провожая нас, он говорит что-то нашему спутнику.

– Вождь просит передать вам, переводит тот, – что он все же верит в лучшее будущее нашего народа. А если оно невозможно, то он будет молить бога, чтобы он ниспослал нам мужество и силу Сидящего Быка.

Сидящий Бык был видным индейским вождем. Смерть в борьбе за свободу он предпочел жизни в рабстве. На предложение заключить договор о резервации он с гордостью ответил:

Бог сотворил меня индейцем, но не индейцем из резервации.

Слова вождя показывают, что, несмотря ни на что, дух национальной независимости живет в этом порабощенном народе, как живет в нем и стремление к борьбе за свободу.

Во всей резервации мы видим только один дом, действительно оправдывающий это название. В четырех комнатах каменного строения стоят столы, кровати и другая мебель. Есть даже радио. Здесь все напоминает обстановку американской семьи средней зажиточности. В отсутствие хозяина дома его жена, пышная матрона, одетая как горожанка, водит нас по комнатам, с гордостью показывая радиоаппарат, фотографии мужа и сыновей. Ничто не напоминает нищету, которую мы только  что наблюдали во всем поселке.

Когда мы покидаем этот одинокий островок «просперити», окруженный нищетой и горем, врач объясняет нам, что его счастливый обладатель – представитель фирмы «Стандарт ойл», продающий здесь керосин. Заодно он торгует и другими товарами. Наконец, он же является агентом земельных компаний по скупке индейской недвижимости и получает за это изрядный процент комиссионных. В лице этого торговца американский капитал имеет внутри резервации надежного слугу. Неудивительно, что за верную службу он получает от боссов подачки, дающие ему возможность существовать безбедно.

Напоследок мы заглядываем в летнее становище индейцев. Оно состоит из нескольких полуразрушенных вигвамов. Ими уже никто не пользуется. Рядом, за деревянным частоколом, находится кумирня, в которой стоят каменные и глиняные идолы.

Перед отъездом мы снова заходим в дом нашего любезного проводника и разговариваем по поводу всего того, что нам пришлось видеть.

Врач, естественно, говорит больше всего на тему, которая его особенно волнует – о состоянии здравоохранения, притом не только в данной резервации, но и в остальных резервациях по всей территории США. Оспа, корь, грипп, туберкулез, занесенные в Америку европейцами, опустошают индейские поселения. Смертность среди индейцев, в особенности среди детей, потрясающая. В штате Монтана у сиуксов 10% новорожденных умирает в первый же день, а у племени навахо – даже каждый пятый ребенок. Свыше половины детей этого племени умирает, не достигнув пятилетнего возраста. Да и как может быть иначе, когда на четыреста тысяч индейцев приходится всего лишь восемьдесят пять врачей, то-есть в среднем один врач на четыре тысячи семьсот человек.

Излив свою душу, врач достает откуда-то газетную вырезку и протягивает ее нам.

– Прочтите эту курьезную заметку, – говорит он.

Вырезка представляет собою передовицу «Нью-Йорк гералд трибюн».

В ней содержатся рассуждения о том, каков должен быть моральный и гражданский облик президента Соединенных Штатов. В поисках образцовой фигуры президента незадачливым газетным теоретикам пришлось обратиться к… индейцам. Автор статьи приводит слова Джона Кольера, комиссара по делам индейцев, который заявил, что «нет никаких препятствий к тому, чтобы индеец мог стать президентом Соединенных Штатов». С лицемерным сожалением отмечая нереальность этой перспективы, комиссар в то же время подчеркивает, что только индеец имеет те высокие моральные качества, которые необходимы для человека, достойного занять пост президента. Президент из индейцев «обладал бы неподкупной честностью, и на его слово можно было бы положиться. Его мужество не вызывало бы сомнений. Он выделялся бы глубоким чувством собственного достоинства и уважением к лучшим традициям».

Вот, оказывается, по каким качествам президента тоскует «Нью-Йорк гералд трибюн». Пикантность положения заключается, однако, в том, что в 1944 году, как и на последних президентских выборах 1948 года, газета поддерживала кандидатуру Дьюи, которому никак нельзя приписать гражданские добродетели индейца, но который зато обладает всеми отвратительными свойствами реакционного американского политикана.

Мы уже прощаемся, как вдруг хозяин порывистым движением снимает с полки какую-то книгу и начинает ее лихорадочно перелистывать. Наконец он находит нужное место.

– Вот послушайте, – говорит он тоном, в котором звучит негодование, – запомните хорошенько эту цитату: «Резервации заботливо охраняются от вторжения неразборчивых в средствах белых. Законами предусматривается интеллектуальное и физическое развитие индейцев и их приобщение к цивилизованным методам существования, вместо того чтобы зависеть от охотничьего промысла или от поддержки государства, которая, однако, не исключается, когда индеец нуждается в ней…» Вот вам официальная точка зрения на положение в резервациях. Вы можете сравнить ее с тем, что видели ваши глаза и слышали ваши уши. Вы можете судить о том, сколько в ней правды и сколько лжи.

Когда мы, простившись, с врачом, выезжаем за пределы резервации, в ушах у нас еще продолжает звучать процитированная им фраза: «…Законами предусматривается интеллектуальное и физическое развитие индейцев и их приобщение к цивилизованным методам существования…»

Сколько же в этой фразе правды? Да ни одного слова! Зато циничная ложь – от начала и до конца!