Ольга Моисеева Второе дыхание

^{Иллюстрация Николая ПАНИНА}

Черт меня дернул увязаться за чужой посудиной! Хотя нет, вообще-то, черт дернул меня несколько раньше, когда я решил, что вылазки в аут — верный и нескучный способ подзаработать.

В этот раз я погнался за информацией. Корабль пришельца вывалился из гипера почти мне на голову: грех упускать такой случай! Видеозапись инопланетного борта и результаты его сканирования — материал стоящий. Чужие редко появлялись перед людьми и никогда не шли на контакт, игнорируя любые попытки установить связь. Их корабли быстрее наших и легко уходят от погони.

Но на этот раз пришельцу не повезло.

Пузырь возник, как всегда, внезапно. Никто не знает, откуда берется это вредное, но, к великому счастью, редкое порождение космоса. Некоторые считают, что во всем виноваты наши гиперпространственные прыжки. Типа, сами натыкали дыр в пространстве, не изучив до конца природу Вселенной, и теперь из них вылезает такая вот дрянь и атакует корабли, а у пилота в голове возникает хлопок, похожий на звук лопающегося пузыря. Физику этого явления понять не удается — пузырь корежит любую технику. Меня чуть задело самым краем, но этого хватило, чтобы экраны потемнели, приборы стали показывать какую-то белиберду и заглох маршевый двигатель. Хорошо хоть маневровые не отказали — на них и ушел, пока чужой борт отдувался по полной.

Когда приборы пришли в норму, я сел на подвернувшийся астероид. Сюда же ухнулся и Чужой, как только сумел вырваться из пузыря.

О поломках мой киберпом докладывал как заправский психолог. Сперва хорошая новость: после небольшого ремонта «Олсо» сможет покинуть астероид и за восемь часов дойти до концевого маяка; и только потом, все тем же бодрым голосом, новость плохая: «Система регенерации воздуха выведена из строя без возможности восстановления».

Разумеется, он был прав: с первого взгляда на поврежденные блоки стало ясно, что их место на кладбище хлама. А на что, собственно, я надеялся, когда полез проверять? Эти блоки оказались ближе всего к пузырю, но, не желая верить в такой жестокий расклад, я распотрошил их и возился, наверное, целый час, пока не заставил себя признать очевидное: починить систему здесь, на астероиде, не удастся.

Сочно обматерив пузырь, а заодно и Чужого за то, что у него тоже нет эффективной защиты от этой пакости, я вытер пот и без сил плюхнулся в кресло. Болела голова и подташнивало — чувствовалось отравление углекислым газом.

По ушам резанул неприятный сигнал, означавший, что если я не хочу потерять сознание, то самое время перебраться в скафандр. Воздуха там после долгого скитания по астероидам и планетоидам осталось всего часа на четыре, только на полпути и хватит, а идти и ловить позывные концевого маяка будет уже труп…

Интересно, подумал я, надевая шлем, а как там у брата по разуму обстоят дела с воздухом? Что бы ни случилось с кораблем, скафандр-то у астронавта должен быть!

Пузырь потрудился на славу: на чужом борту не работало вообще ничего. Мне даже не понадобился лазерный резак, входной затвор открылся от удара ногой. С бластером на изготовку я осторожно заглянул внутрь и на всякий случай тут же отпрянул назад и в сторону. Ничего не произошло, видно, инопланетянин был без сознания или вообще умер. Прижавшись к наружной обшивке корабля, я подождал секунд тридцать, затем нырнул в темную дыру неизвестности. Воздух на борту отсутствовал, искусственная гравитация (если таковая предусматривалась) тоже не действовала. Нашлемный фонарь выхватывал из мрака серебристые, неправильной формы выступы на стенах и серые толстые жгуты на потолке — местами они отвалились и свисали до самого пола. Я осторожно прыгал-плыл по коридору, гадая, где разыскать запасы воздуха и как понять, что это они и есть.

Чужого я обнаружил в центральном отсеке. Он лежал под широким, резко скошенным выступом, покрытым замысловатыми знаками: наверное, то была панель управления.

Ростом метра полтора, затянутый во что-то прозрачное, формой пришелец напоминал луковицу. Нижний край ее толстого цилиндрического донца обрамляла прямая светло-коричневая в черных разводах юбка с неровными длинными лоскутами. Вверху (а верх ли это?) зеленовато-розовая «луковица» заканчивалась образованием, похожим на туго скрученный моток лохматой белой веревки. Прозрачный костюм Чужого пронизывали тонкие серебристые нити. Они сходились к темной, размером с половину бильярдного шара выпуклости, расположенной над центром тела пришельца. Еще одна такая же полусфера лежала рядом на полу.

Интересно, где у него голова?

Я нагнулся, разглядывая белый моток, и вдруг заметил, что лохмушки «веревки» слегка подрагивают. Дыхание? Я пригляделся: тяжелые волокна чуть вытягивались и сокращались в одном слаженном ритме. Живой! Значит, его прозрачное одеяние — это скафандр! Повернув бедолагу на бок, я осмотрел другую сторону «луковицы». Там оказалась все та же прозрачная гладкая пленка, без каких-либо выпуклостей или утолщений.

Я поднял лежавшую рядом с инопланетянином полусферу и стал быстро осматривать отсек в поисках таких же.

Спасибо малой силе тяжести на астероиде: нести пришельца было легко. Он по-прежнему оставался без сознания, только пару раз шевельнулись лоскуты юбки, когда я аккуратно положил его на пол в рубке своего «Олсо».

Взятая с чужого борта полусфера никак не хотела активироваться. Я поместил ее в герметичную исследовательскую камеру, и, повинуясь моим командам, внутренние манипуляторы долго крутили загадочное устройство так и эдак, нажимая на разные места, но приборы камеры не зафиксировали выделение газа. Полусфера была всего одна, больше найти не удалось, оставалось лишь уповать на ее долгосрочный ресурс, ведь Чужой в своем скафандре продолжал жить, а у меня оставалось чуть больше двух часов.

Время шло, киберштурман вел «Олсо», точно повторяя в обратном направлении маршрут от концевого репера; инопланетянин мерно «посапывал» в своем прозрачном коконе, а я громко ругался, давя гадкую мыслишку, шустрым червячком пробравшуюся в голову. Вскрыть чужой скафандр, чтобы сунуть туда карманный анализатор — это было уже слишком, даже для меня, человека далеко не идеального! «Да и что мне это даст? — наступал я „червячку“ на хвост. — Ну, узнаю я, что там кислород, а дальше? Как это поможет мне активировать вторую полусферу?» — «Так ведь можно взять первую, — упрямо извивался „червячок“, — ту, которая на чужом скафандре, она уже работает, и ее ресурс неизвестен! Возможно, она способна производить воздух еще очень долго…» — «Хватит! Убийство не мой профиль!» — «Убийство, это когда лишают жизни человека, а перед тобой луковица с мотком веревки вместо головы». — «Разумная луковица, черт побери, и живая веревка!»

Пока голова моя была занята борьбой с «червячком», руки продолжали управлять манипуляторами. Я машинально тискал инопланетное устройство, едва ли следя за своими движениями, так что, когда гладкая сторона полусферы вдруг плеснула зеленым светом, моя челюсть не отвисла до пола только благодаря гермошлему. Я не знал, что, когда и как нажал, ковырнул или тряхнул, и поэтому замер, боясь шевельнуться. Дисплей встроенного в камеру анализатора мигнул и выдал сообщение.

Сердце бухнуло, а потом в груди стал медленно расползаться смертельный холод. Я сидел, не в силах отвести взгляд от дисплея, где сухими казенными словами и цифрами был написан мой приговор.

Зеленый свет полусферы сменился на желтый, а через некоторое время и вовсе погас, но это уже не имело значения. Инопланетный прибор снова не работал, но одного короткого выброса газа хватило, чтобы определить его состав. И этот состав не оставлял мне никаких шансов: помимо азотного балласта, незначительных примесей других газов и, что удивительно, водяного пара, в воздушной смеси было обнаружено всего семь процентов кислорода, зато углекислого газа — целых тринадцать.

Я схватил выплюнутую камерой полусферу и вскочил, готовый разорвать прозрачный скафандр и со всей силы приложить Чужого чем-нибудь увесистым.

Как глупо! Я устало опустился на пол рядом с инопланетянином. У меня осталось полтора часа жизни, а я трачу их на ярость из-за того, что этот юбочник дышит углекислым газом.

Подумать бы о душе, но в голову вдруг полезла какая-то муть про Вальку Курта (теперь он может не отдавать мне пятьсот галактов), про Ленку (как долго она будет плакать, а будет ли вообще?) и что я так и не успел слетать на знаменитые пляжи Туроскана…

Отмахнувшись от всей этой ерунды, я поднялся и прошел к панели управления. «Олсо» на максимальной скорости шел все тем же правильным курсом, автоматика исправно посылала SOS, да что толку! Сигнал примут только через несколько часов, когда мой борт свяжется с концевым маяком.

Вернувшись к Чужому, я сел подле него на пол и стал рассматривать переплетение веревок. Не знаю зачем. Наверное, старался отвлечься от отчаяния, а может, просто хотелось последние двадцать минут провести рядом с живым существом, а не среди приборов.

Интересно, ждет ли тебя кто-нибудь дома? — подумал я, глядя на пришельца. Жена? Дети? Такие, знаешь, маленькие луковички в коротких юбочках… Или у вас нет понятия семьи? У нас-то вот есть… Я, правда, своей пока не завел, хоть и перевалило за тридцать. Почему? Да хотел сперва встать на ноги, заработать на безбедную жизнь. Мама все старалась меня женить… Теперь уж нет ее, умерла год назад. Возможно, я скоро с ней встречусь. Ну, а что? Многие верят… Вот ты, Чужой, веришь в загробную жизнь?

Белые ворсинки продолжали мерно пульсировать. Только я заметил, что сам моток слегка изменился. Вроде как растрепался немного, распух и округлился. Да и тело пришельца приобрело более яркую окраску. «Найди десять отличий». Толстое донце сильно порозовело…

Внезапно «луковицу» озарил желтый свет — полыхнул и погас, а спустя секунду зажегся снова. Полусфера на костюме Чужого! Свет шел от ее гладкой стороны и был мне знаком: я видел его в исследовательской камере. Правда, тогда он не мигал.

Чужой вяло шевельнулся и снова замер, но теперь его поза показалась мне не расслабленной, как раньше, а напряженной. Что значат эти вспышки? Предупреждение, что ресурс на исходе? Я схватил валявшуюся неподалеку вторую полусферу. Если она снова включится, можно будет заменить одно устройство другим. Минут пять я мял, тряс полусферу и даже стучал ею об пол, но она по-прежнему оставалась темной.

Желтый свет от устройства на костюме пришельца перестал мигать и теперь горел ровно. Всё, сейчас выключится, понял я, и тут же в подтверждение свет погас. Чужой дернулся, веревки прижались друг к другу, потом распушились и снова стянулись в узел. Юбка тоже заколыхалась.

Он задыхается!

Я вскочил, полусфера выпала из рук, все такая же темная. Она пустая! — с интуитивной, но твердой уверенностью подумал я, ее ресурс тоже иссяк, манипуляторы камеры выдавили последнюю сохранившуюся каплю воздуха… И тут вдруг осенило: здесь, на корабле, углекислого газа, конечно, гораздо меньше тринадцати процентов, но он есть! Азот тоже имеется, а кислородом он вряд ли отравится, раз в его смеси этот газ присутствует в довольно большом количестве! Может, концентрация углекислого газа и не достаточна, но это шанс! Хуже-то уже все равно не будет — ведь он умирает!

Скафандр инопланетянина был прочным, но перед лазерным лучом, сфокусированном точно на одной из серебристых нитей, не устоял. К этому моменту Чужой уже почти перестал дергаться, и мне нетрудно было зафиксировать верхнюю часть тела, чтобы конвульсии не мешали работе.

Прозрачный кокон распался прямо над лицом Чужого (почему-то я уже не сомневался, что белый моток — голова). Я замер, напряженно глядя на ворсинки. Они неподвижно висели, прижатые к веревкам, стянутым в тугой узел.

Я толкнул моток вправо, потом влево, приподнял его, оторвав от пола, и сильно встряхнул, так что ворсинки подпрыгнули. Ну, давай же, давай! Несколько ворсинок всколыхнулись, чуть сократились и опали. Я снова сильно встряхнул моток, потом еще раз и еще. Не знаю, почему и откуда взялось у меня такое острое желание оживить Чужого, но оно овладело мной полностью и заставило кричать, тратя последний кислород: «Дыши! Да дыши же ты, черт тебя раздери!».

Веревки вдруг резко ослабли, раздаваясь в стороны, и я отпустил голову Чужого, испугавшись, что нечаянно навредил ему своей бешеной тряской.

В шлеме раздался издевательски приятный переливчатый сигнал, и на внутренней стороне забрала появился красный кружок с восклицательным знаком, а рядом таймер обратного отсчета. На секунду в ушах зашумело, уши опалил жар, а горло перехватило, словно воздух уже кончился, но этот всплеск паники быстро ушел, и я вдруг почувствовал странное спокойствие, словно эти пять минут жизни остались не мне, а кому-то другому.

Я посмотрел на Чужого. Ворсинки на растрепанном белом мотке мерно колыхались — он дышал.

Таймер и сообщение исчезли — я отключил их вывод на забрало, а заодно отменил и все звуковые сигналы скафандра.

На панели управления бесстрастно и размеренно перемигивались индикаторы, обзорные экраны демонстрировали глубокую ночь космоса.

Может, надо написать предсмертную записку? — подумал я, глядя в звездную пустоту. А зачем? Ведь и так будет все понятно… Да и кому адресовать записку? Ленке? Вальке? И чего писать-то: «Простите, друзья, я задохнулся»? Чепуха какая-то!

Я отвернулся от экранов и оторопел.

Чужой сидел!

Видно, моя тряска привела его в чувство, и теперь белый моток склонился вниз, изучая разрез на скафандре! «Луковица» малость похудела, зато из самой толстой ее части торчала пара длинных трубок с массой тонких отростков на концах. Что интересно, трубки и отростки тоже охватывала прозрачная пленка: возможно, скафандр способен был вытягиваться в тех местах, где у пришельца из тела выдвигались руки. Точно руки, потому что одна из них держала в отростках ту полусферу, что я оставил на полу.

Я шагнул к Чужому. Белый моток вскинулся, пришелец выронил полусферу, вскочил на юбку, но пошатнулся, упал и стал отползать к стене, толкаясь лоскутами подола и трубками.

Привет, приятель! Я остановился, инопланетянин тоже замер.

И что ж это вы все время от нас бегаете? Смотри: я нестрашный совсем… жизнь тебе спас.

Лоскуты юбки и тонкие отростки трубок Чужого чуть подрагивали, выдавая внутреннее напряжение. Белые ворсинки веревок быстро сокращались, тут же распрямляясь вновь.

Я медленно опустился на пол. Уже чувствовалась нехватка воздуха.

Жаль, что ты так поздно очнулся… поболтать не получится.

Я неспешно открыл затворы и снял гермошлем. Не хотел умирать закупоренным.

Лицо щекотали легкие прикосновения, словно сверху, сыпались теплые пушинки. Они падали и, проникая сквозь кожу, сливались в тонкие ручейки, бегущие прямо по нервам. В голове возникали смазанные, наслаивавшиеся друг на друга картины и слышались неясные звуки — то ли голоса, то ли шум какого-то экзотического, незнакомого леса, и еще еле уловимо, но очень приятно пахло чем-то теплым и огромным, похожим на живую, ласковую сеть, соединявшую всех разумных в единое целое…

Неожиданно сквозь пелену странных образов проступили знакомые очертания рубки. Я резко сел, голова на миг закружилась, и все вокруг расплылось пятнами неправильной формы. В носу шевельнулось что-то мягкое, руки метнулись к лицу, но тут же вернулись назад, потому что хаос витавших в голове непонятных видений сменился упорядоченной информацией: я понял, что мягкий ворс в ноздрях делает воздух пригодным для моего дыхания.

Информация не была ни прозвучавшим в голове голосом, ни возникшим в сознании текстом; это, скорее, походило на быстрое воспоминание того, что я уже знал когда-то раньше.

Окружающее наконец обрело четкость, и я увидел сидевшего передо мной инопланетянина. От его белого мотка к моим ноздрям тянулись две пушистые веревки. Я знал, что они выделяют кислород, но, несмотря на это, с трудом подавлял желание немедленно выдернуть их из носа. Неприятен был не столько их вид (хотя, конечно, выглядело все это жутковато), сколько чувство полной зависимости от этого странного существа в разрезанном лазером костюме.

В руках оно держало полусферу: ее гладкая сторона мигала синим.

Я «вспомнил», что сейчас она запасает углекислый газ из воздуха и поглощает его гораздо быстрее, чем пришелец, поэтому, когда я дам знать, что атмосфера мне подходит, мой нос будет освобожден.

Прикрыв глаза, я стал просто ждать. Думать ни о чем не хотелось — сказывалось дикое напряжение последних часов. В голове крутилась каша обрывочных мыслей обо всем сразу и ни о чем конкретном… Кажется, я даже задремал на минутку, и мне вновь пригрезилась огромная ласковая сеть, соединявшая всех живущих…

А потом я увидел поток чистой прозрачной воды и очнулся. Чужой просил у меня пить. Первым делом я взглянул на датчик скафандра: состав воздуха на борту уже пришел в норму. Я показал пальцем на датчик, после чего выдернул веревки из носа. Инопланетянин тут же закрутил их обратно в моток, потом вытянул руку и коснулся моего лица. Я почувствовал дикую жажду.

— Понял, понял, сейчас. — Я вылез из скафандра и побрел в грузовой отсек. Чужой вскочил, тоже сбросил свой прозрачный костюм и двинулся за мной.

Он выпил три литра за пять минут. Себе я взял банку кваса и, прихлебывая его, смотрел, как вытянувшийся в длинную тонкую полосу лоскут юбки втягивает воду из канистры.

— Как ты дышишь, если углекислого газа на борту меньше процента? — спросил я Чужого.

Вообще-то я и не ждал, что он отреагирует на произнесенные вслух слова: просто попробовал, на всякий случай. Ответа, разумеется, не последовало — возможно, у инопланетянина и слуха-то не было.

Вытянув руку, я коснулся его гладких и немного прохладных пальцев-отростков и, закрыв глаза, постарался вспомнить, как полусфера выбросила воздух в исследовательской камере. Потом вообразил круг, поделенный на неравные сектора, каждый из которых соответствовал тому или иному газу в воздухе, и заставил пульсировать тот сектор, что отнимал у круга тринадцать процентов и обозначал углекислый газ.

Уверенный, что совершенно его запутал, я ждал сумбурного ответа, но Чужой на удивление точно понял вопрос. Он кивнул белым мотком, совсем как человек головой, и у меня возникла картинка: поле, плотно заставленное тарелками с едой — похоже, овсяной кашей. Эти тарелки символизировали углекислый газ. Сначала порций каши было столько, что ступить некуда, потом половина из них исчезла, затем пропала еще часть и еще. Оставшиеся тарелки теперь стояли метрах в пяти друг от друга, но, если их собрать, каши все равно хватало для пропитания…

Получалось, что Чужой не дышал углекислым газом, а ел его!

И тут до меня наконец дошло то, что я должен был сообразить уже давно. Три литра воды, поглощение углекислого газа и выделение кислорода!

— Растение?! — воскликнул я и неожиданно осознал, что наше общение перешло с образов и картинок на другой уровень. Мой мозг и его мыслительный аппарат наконец-то сумели преодолеть какой-то барьер и приспособились друг к другу, позволяя просто и быстро обмениваться мыслями.

«Почему же ты задыхался, когда у полусферы кончился ресурс? Если ты не дышишь, а ешь углекислый газ, то разве не можешь какое-то время жить без еды?»

«Вопрос, КАК жить… Я сильно пострадал во время аварии: много внутренних разрывов. Мы можем регенерировать, но для этого требуется большое количество постоянно поступающей энергии. Если процесс прервать, часть тканей навсегда отмирает. Труднее и дольше всего восстанавливаются самые сложные и тонко организованные, которые отвечают за мышление, полноценное единение с другими… а способность двигаться — это вообще наше самое уязвимое место… Можно мне побольше света?»

«Да ради Бога!»

Я включил дополнительную лампу. Чужой встал под нее и снова коснулся моей руки. На этот раз ко мне потекли не мысли, а удовольствие. Это было очень приятно: будто только пришел с мороза и греешься в доме, уплетая горячий наваристый борщ.

«Почему вы никогда не пытались вступить с нами в контакт?»

«Слишком разные принципы жизни. Вы хищники, убивающие, чтобы питаться».

«Есть и вегетарианцы!» — я прикусил язык, словно это могло внезапно вылетевшую мысль затолкать обратно в извилины.

«Вот-вот, — спокойно качнул головой инопланетянин. — Поэтому мы и держимся от вас подальше. Считается, что между нашими расами понимание невозможно».

Имен у Чужих не было: их роль играла «манера» мыслить. Разум каждого имел свои неповторимые черты — такие же индивидуальные, как отпечатки пальцев у людей, но мне эта разница была недоступна, ведь я не имел возможности сравнивать! А если бы даже имел, то как использовать это отличие в качестве обращения? Поэтому я сам придумал ей имя — Лилия.

Почему ей? А что, я разве не сказал?

Когда мы уже прибыли к освоенной зоне, выяснилось, что у них тоже есть мужские и женские особи.

«Но ты же все время говорила от мужского лица!» — поразился я.

«Я не говорила, я просто передавала информацию, а в слова ее переводил ты сам», — верх «луковицы» Лилии порозовел, и я понял, что это означает удивление.

Она подошла к центральному обзорному экрану и неподвижно застыла, глядя на приближающийся катер санитарно-карантинной службы.

Я вспомнил, как всего несколько часов назад так же стоял здесь. Вероятность того, что кто-то вдруг окажется там, вне освоенной зоны, безжалостно стремилась к нулю, но я все равно до боли в глазах всматривался в экраны, словно мог одной только силой своего взгляда отменить бесстрастные показания локаторов и вызвать из пустоты аута спасательный корабль… А потом я боролся за жизнь Лилии, еще не зная, что этим продлеваю свою и что мы оба словно второе дыхание получаем.

Маленькая фигурка с мягким ореолом белых ворсинок на голове и тонкими, чуть разведенными в стороны зеленоватыми руками… Одинокий росток иной жизни под пристальным взглядом занятого людьми пространства…

Не скоро же теперь она попадет домой! Да и меня тоже вряд ли быстро отпустят. Ну ничего, будем утешаться тем, что навсегда войдем в историю!

Я подошел и взял ее за тонкие пальцы, ожидая волны страха, но вместо этого почувствовал интерес и обращенную ко мне ярко-зеленую улыбку — в том, что Лилия не боялась, была и моя заслуга.

— «Олсо», бортовой номер 1236-5с, приготовиться к стыковке.

— К стыковке готов, — ответил я и подумал, что как бы ни сложились отношения между людьми и разумными растениями, одно уже известно наверняка.

Понимание возможно!