Глава 4 Заложники

Глава 4

Заложники

2002 год начался с командировки в Панкисское ущелье Грузии, где тогда было много беженцев из Чечни. Это была тяжелая поездка. В селе Дуиси я увидела сотни людей, которые жили в нетопленом общежитии, обогреваемом печкой-буржуйкой, по шесть человек в комнате. Я почувствовала, как страшна их ненависть к России и ко всем, кто с этой страной связан. Я увидела чеченских детей, которые кричали, поднимая вверх кулаки: «Это мы, волки!» Я подумала, что у этих детей, выросших на войне, никогда не будет мира в душе. Их отцы погибли или воевали, их матери рассчитывали паек из муки и растительного масла, которое туда привозила гуманитарная машина ООН, – рассчитывали так, чтобы хватило до следующего подвоза. Они все время были голодны. Несколько семей сумели уехать по программе ООН в европейские страны и писали оттуда письма. В этих письмах были такие слова: «Я попала в рай. Я не верю. Здесь так тихо. Все улыбаются». Это писала Лиза Ибрагимова из Канады. Ее мужа и родных убили на войне, она осталась одна с шестью детьми.

В том селе я познакомилась с ярославцем Володей Епишиным, который провел в чеченском рабстве 12 лет и вместе со своими хозяевами бежал от бомбежек, оказавшись в Панкиси. Он стоял среди окруживших меня чеченцев и молчал, а потом сказал, что он из Ярославля, и его от меня оттеснили. Не знаю, почему я побежала за ним и спросила его фамилию, адрес в России и как он оказался в Чечне. – Работал я там, – ответил он очень тихо.

Глядя на него, я вдруг вспомнила самых первых чеченских рабов, которых увидела в конце 1999 года в Надтеречном районе Чечни, под Горагорском, – тех освободили российские солдаты, но они не хотели уезжать в Россию, потому что им негде и не на что было жить. В чечне их кормил хозяин, у которого они пасли отару овец и выполняли другие работы по дому. Жили они в холодной каменной сторожке. Помню, тогда, осенью 1999 года, я с невыносимой жалостью смотрела на этих людей, для которых кусок хлеба был дороже свободы.

Мне было всего 23 года, и я смотрела на мир с юношеским максимализмом.

На освобождение Володи Епишина ушло несколько месяцев. Родные давно его похоронили и продали дом, в котором он когда-то жил. Мы выбили ему муниципальное жилье – дом из двух комнат в Некрасовском районе Ярославской области. Но, вернув его на родину, я много думала о том, что, по сути, бросила его на произвол судьбы в холодной ярославской деревне, где у него не было родных и постоянной работы. Я часто спрашивала себя, нужно ли было вмешиваться в его судьбу. Я знаю, что он очень хотел на родину, но знаю также, что здесь он никому не был нужен. Таких, как он, в россии считали чужаками. Для них не было реабилитационных центров и специальных, приходящих на дом, психологов. Односельчане называли его «чеченцем» и пьяницей. Он устроился на ферму, где работал не меньше, чем в чечне. Ему мало платили, он плохо жил, и он был очень одинок. По большому счету, на родине было ничуть не лучше, чем в плену. После освобождения я была у него несколько раз, и каждый раз возвращалась от него со слезами и с ненавистью к тому миру, в котором живу. Володя умер в 2006 году.

Его история должна была убедить меня в том, что чеченская война была необходима. Эта война должна была освободить тысячи таких, как он. И все-таки что-то в этой мысли меня мучило. Думая о Епишине, я думала и о том старике в заячьей шапке на балконе разрушенного грозненского дома, который до сих пор иногда мне снится. И о тех инвалидах в Катаяме, которые никогда не забудут войну. И о детях в подвалах, которые ели муку и пили дождевую воду. Вспоминая эти лица, мне до сих пор хочется плакать. Что-то непоправимое было совершено в те дни с нашего молчаливого одобрения. И я чувствовала, что последствия этой войны заставят меня еще не раз вспомнить об этом.

В октябре 2002 года террористы захватили заложников на Дубровке. Те дни запомнились не только мне. Именно тогда, наверное, каждый из жителей нашей страны понял, что война, казавшаяся такой далекой, может прийти к нему в дом.

13.03.2002. Раб по имени Володя

Все началось два месяца назад, в конце января, когда я поехала в Панкисское ущелье в Грузии, чтобы подготовить материал о жизни беженцев из Чечни. Беженцы жили в селе Дуиси, примерно в центре ущелья. В этом селе мы с фотокором провели полдня. Когда уже собирались уезжать, какой-то человек подвел к нам мужчину лет шестидесяти в грязной, сильно поношенной одежде.

– Вот это Володя, он русский, – сказал чеченец. – Он вместе с нами сюда пришел.

Мужчина дрожащими пальцами держал самокрутку и умоляюще смотрел мне в глаза.

– Владимир Серафимович Епишин из Ярославской области, – представился он. В 1989 году он встретил в Ярославле ингушей, которые предложили ему заработать. В поезде они избили его и отобрали документы. И оказался он не в Ингушетии, а в Чечне. С тех пор не видел родины.

В Панкиси с нами находились два чиновника из МВД Грузии. Я попросила их вывезти господина Епишина в Тбилиси, в российское консульство.

– Он без документов, поэтому вывезти не можем, – ответили они.

– Но его незаконно удерживают! – возмутилась я.

– Почему незаконно? Он такой же, как все ваши беженцы, – сказали чиновники.

В консульстве сказали то же самое: «Пока не найдутся какие-то родственники и документы, помочь мы ничем не сможем». Правда, консул Михаил Афанасьев отправил запрос в Ярославскую область, чтобы выяснить, проживал ли там Владимир Епишин. Но через месяц ответ оттуда так и не пришел.

Тогда я отправилась в Ярославль сама. Местная журналистка Лариса Фабричникова помогла мне найти брата Владимира Епишина Валерия.

– Я думал, что он погиб, – сказал Валерий. – 12 лет о нем не было вестей. А он, значит, жив.

Валерий Епишин не радовался, только много курил и путал слова. В Некрасовском районе Ярославской области я собрала необходимые документы и приехала в Грузию, надеясь вывезти оттуда Владимира Епишина за пару дней.

Но все оказалось не так просто. Консульство на период мартовских праздников было закрыто, а встретиться с министром внутренних дел Грузии не удалось. Тогда мы с фотокорреспондентом «Коммерсанта» решили сами ехать в Панкиси за пленником. В Ахмете я встретила заместителя начальника кахетинской полиции Мензера Берукашвили, с которым и ездила в январе в Панкиси.

– Мы привезли документы, – крикнула я ему еще из машины. – Хотим забрать того русского, помните?

– Как вы собрались его забирать? – осведомился господин Берукашвили.

– Мы же едем в Дуиси, – ответила я.

– Полиция лишний раз туда не заходит, а вы у нас самые смелые, что ли? – возмутился полицейский.

– Но кто-то же должен помочь этому человеку!

Чиновник пообещал помочь. Мы не поверили и все равно отправились в Панкиси. Пока нас держали на посту, подъехал полицейский из Дуисского отделения и сказал, что Владимира Епишина в Дуиси уже нет. Проверить это нас не пустили. Но мы сказали, что не уедем, пока не убедимся в том, что человека, которого мы ищем, в Панкиси нет. Уже к вечеру нам сообщили, что Владимир Епишин в полицейском участке в райцентре Телави. Его забрали по приказу господина Берукашвили и должны передать нам.

До Телави добрались ночью. В полночь подъехал и господин Берукашвили. Но передавать господина Епишина отказался:

– Завтра днем оформим все документы, тогда и заберете своего заложника.

– Дайте нам хотя бы увидеть его, – попросила я.

– Здравствуй, Оля, – сказал Владимир Епишин, вставая мне навстречу. – А я уж думал, опять меня куда-то повезут, к новому хозяину.

– Больше у вас не будет хозяев, домой скоро поедете.

– Хорошо бы, – вздохнул бывший пленник и сильно закашлялся. – У меня, Оля, с легкими беда какая-то, давно болят… Так вот думаю, до дому бы добраться… Очень уж на родительскую могилку поглядеть охота…

На следующий день, в понедельник, меня попросили написать расписку, в которой я сообщала, что беру на себя ответственность за доставку гражданина Епишина домой.

– В вашем государстве только журналистам, наверное, можно верить, – сказал молодой полицейский. – А в Штатах такого бы не допустили. Там за каждого бомжа дрожат.

Первую часть пути до Тбилиси Владимир Епишин молчал. Мы дали ему мандарины и боржоми, и он уничтожил все это за пару минут.

– Ты не представляешь, Оля, что там было, – неожиданно произнес он. – Я уж и не человек теперь.

В Тбилиси первым делом отправились на рынок. Одежду, которая была на нашем подопечном, пришлось выкинуть – она давно потеряла цвет и форму, а старые башмаки зияли огромными дырами.

– У меня и зубов-то нет, – оправдывался Епишин, складывая в пакет с одеждой зубную щетку, пасту и мыло.

– Ничего, дедуля, – подбодрила торговка. – И без зубов ты хоть куда!

– Какой он вам дедуля! – возмутились мы. – Ему 49 всего!

Женщина только ахнула.

Владимиру Серафимовичу действительно 49. После десяти лет рабства в Чечне он вместе со своим хозяином и стадом коров попал через перевал в Панкиси, где к тому времени уже обосновались беженцы из Чечни. Но и в Панкиси он не перестал быть рабом. Его заставляли пасти коров и овец, работать по дому, а за это давали похлебку из фасоли. Иногда – сладкий чай. Сладкий чай стал самым сильным воспоминанием о жизни в Панкиси. Потому что сладкого чая Владимир Серафимович не пил в Чечне лет десять.

Однажды он пытался бежать из Дуиси. Его никто особенно не держал. Без денег и документов он добрался до райцентра Телави, где обратился за помощью к мэру города и полицейским. Но ему не помогли. Сказали только, что если увидят еще, то отправят обратно, но не в Россию, а в Чечню. Не выдержав холода и голода, вернулся назад.

– Где ты был? – спросили его хозяева. – Мы тебя искали.

– Я хотел уйти в Тбилиси, в русское консульство, – признался беглец.

– Куда тебе идти, ты никому не нужен, – усмехнулись хозяева.

То, что было в Чечне, Владимир Епишин рассказал уже поздно вечером, когда, остановившись в тбилисской гостинице, мы пошли ужинать.

Сначала был город Серноводск и хозяин Ахмед Бакаев. Это был хороший хозяин. Он кормил своего раба и даже иногда давал ему немного денег – на сигареты и водку. Но раб все равно хотел на родину и через два года сбежал. Его нашел друг бывшего хозяина и увез в Аргунское ущелье. Там, в местечке под названием Альпийск, пленник пробыл чуть больше месяца. Новому хозяину работник не понравился. Раб не хотел сгибаться по ударами кнута, которым бил его хозяин, когда был не в настроении. И пленник снова убежал. По дороге в Серноводск его остановили. Спросили, чей он, и Епишин сказал, что ничей. Тогда его посадили в машину и увезли в Итум-Кале, к новому хозяину Амину Явлаеву.

– Это был зверь, – вспоминает Епишин, дрожащими руками зажигая сигарету. – Он бил меня по голове прикладом и стрелял в меня из автомата.

– Как думаешь, Вовчик, попаду в тебя или не попаду? – спрашивал хозяин, и работник боялся пошевелиться, потому что пули задевали его одежду.

Однажды ночью Епишин сбежал. Его искали три дня и нашли в километре от поселка: он заблудился в лесу. Сначала его отстегали плеткой, а потом устроили бега. Хозяин на коне бил пленника кнутом, пленник должен был убегать, а хозяин его догонял. Для этого созвали гостей, которые выражали свое удовольствие подбадривающими криками. После серии таких забав пленника заставили работать. На него взвалили огромную печку-буржуйку и отправили в гору, в соседнее село. Почти 5 км под ударами кнута и палок он преодолел за полдня. Печку дотащил, а сам слег с высокой температурой. У него началось воспаление легких, он кашлял кровью. Хозяин думал, что раб умрет, и называл его за это собакой. Но Епишин выжил.

Через два года Амин отдал своего работника родственнику по имени Арби. У Арби Епишина не били. Он пас коров и мечтал о новом побеге. К этому времени началась вторая чеченская.

– Пойдешь со мной в Шатили, коров погоним, – сказал ему хозяин.

Поздней осенью 1999 года Епишин оказался в Грузии. Тогда он еще не знал, что сбежать отсюда будет еще труднее, чем из Чечни.

Ночью в гостинице Епишин не спал. Он смотрел телевизор, щелкая кнопками и радуясь как ребенок. Когда я все-таки посоветовала ему поспать, он сказал:

– Меня, Оля, может, опять заберут, так я хоть телевизор посмотрю, очень уж люди там занятные.

Я пообещала Епишину, что никто его не тронет. Но он не поверил. В полночь, когда я заглянула в его номер, он сидел одетый, в новой куртке и кроссовках. Кровать была нетронутой.

В семь утра меня разбудил стук в дверь.

– Оля, за мной пришли! – кричал Епишин.

Лицо у него было мокрым.

– Кто за вами пришел?

– Там люди, они позвонили и сказали, чтобы я спускался.

Я велела Епишину закрыться в номере и спустилась вниз. Оказалось, что приехали сотрудники МВД

Грузии, которые просили Епишина проехать «для встречи с министром».

– Он никуда не поедет один, – сказала я. – Мы отвечаем за его безопасность.

– Тогда давайте поедем вместе, – предложили мне.

В 8.00 мы были в МВД, но встречи с министром не получилось. Вместо этого в полдень пресс-служба МВД созвала пресс-конференцию, на которой сообщила, что «МВД Грузии при помощи русской журналистки газеты „Коммерсантъ“ вывезло гражданина России Епишина из Панкиси, куда он попал из Чечни».

Журналисты попросили Епишина рассказать о том, что он делал в Чечне. Он рассказал.

– Вас били? – спросили журналисты.

– Нет, не били, – сказал пленник.

– Вас унижали?

– Нет, со мной обращались нормально.

– Скажите им правду, – не выдержала я. – Их не нужно бояться.

Тогда он рассказал. Про приклад автомата и про печку-буржуйку.

Вечером он признался, что боялся рассказывать журналистам правду, потому что ему угрожали и в Чечне, и в Панкиси.

– Будешь много говорить, мы тебя найдем и убьем, – успели предупредить Епишина кистинцы, когда он пробился ко мне в Дуиси.

До позднего вечера гостиницу, в которой мы остановились, осаждали журналисты. Я просила их дать человеку отдохнуть, но Епишин никому не хотел отказывать. Ему тоже было интересно.

– Пусть пишут, – добродушно улыбался он. – Может, это кому-то поможет.

Коллегам пришлось тяжело: Владимир Епишин давно не разговаривал по-русски. Он вообще давно не разговаривал.

Кто-то из коллег сказал, что хочет записать все о судьбе пленника на диктофон.

– А чего писать? – удивился Епишин. – Я ж не знаменитость.

Журналист ушел разочарованным.

Я подумала, что бывший раб по имени Володя прав. Ничего из того, что он пережил, не запишешь ни на камеру, ни на диктофон. Не запишешь того, о чем он думает поздно ночью, оставшись один в дорогом отеле. Наверное, о том, что был он хорошим работящим человеком, получавшим в колхозе хорошую зарплату – 350 руб. И о том, что от этого человека осталось.

23 октября 2002 года в Москве террористы захватили театральный центр на Дубровке. Мюзикл «Норд-Ост» к тому времени был самым успешным музыкальным проектом в российской столице. Он шел уже довольно долго, но зрительный зал никогда не пустовал. Я побывала на мюзикле летом того года – мой школьный друг Сережа Ли, занятый в одной из ролей, раздобыл билет в первый ряд. Мюзикл был замечательный, его мелодии долгое время не выходили у меня из головы.

Когда вечером 23 октября мне позвонил начальник отдела происшествий Макс Варывдин, я ему не поверила. Но пока я слушала его сбивчивый рассказ о том, что Дубровка перекрыта, а в здании находятся вооруженные люди в черных масках, в глубине сознания уже рождалась чудовищная мысль: это должно было произойти, именно в Москве, в центре страны. Так террористы мстили всем россиянам, молчавшим, пока в Чечне бомбили города и села.

Я провела на улице Мельникова три дня. На улице, под дождем, мы с коллегами почти не спали и не ели, ожидая с минуты на минуту конца. Но гораздо хуже было родственникам тех, кто сидел в зале под прицелами автоматов. На них было страшно смотреть. Но все же и они, и мы верили в то, что государство сделает все для спасения людей. Когда стал известен страшный результат спецоперации по освобождению заложников, мы поняли, как ошибались. 130 человек погибло не от пуль террористов, а от отравления газом, который российские силовики сочли необходимым пустить в зрительный зал. Первоочередной задачей спецслужбам было поставлено уничтожение террористов, а не спасение заложников. Тогда впервые проявилась эта тенденция, которая вскоре превратилась в государственную стратегию и привела к бесланской катастрофе. Именно тогда, в октябре 2002 года, мы поняли, что власть, принявшая решение о войне в Чечне, о ковровых бомбардировках, унесших жизни тысяч человек, не хочет и не будет расплачиваться за это решение. Расплачиваться за это будем мы, российские граждане. Тогда, на Дубровке, расплатились 130 человек, которые просто любили музыку.

24.10.2002. «Норд-Ост»

Нападение на бывший Дворец культуры Государственного подшипникового завода на улице Мельникова, где уже год шел мюзикл «Норд-Ост», было совершено около 21.30. Группа одетых в бронежилеты и маски людей подъехала на микроавтобусе, оттеснила немногочисленную охрану ДК и ворвалась в зал. На бегу террористы выхватили из-под одежды автоматы и пистолеты и принялись стрелять в воздух.

Террористы прервали выступление и приказали зрителям оставаться на местах. Актеров, не успевших выйти на сцену, блокировали в гримерных. Мне удалось связаться с актером Сергеем Ли, который ранее выступал в этом мюзикле.

– Узнав из теленовостей о произошедшем, я сразу стал звонить ребятам из группы на мобильники. Некоторые не отвечали. Другие, подняв трубку, тихо говорили, что не могут говорить. Наконец дозвонился до Иры Савельевой.

– Лежу на полу в гримерке, – тихо сказала она. – Нас захватили. Кругом выстрелы.

– В вас стреляют?

– Нет, в воздух, в потолок.

По словам Ирины Савельевой, заложников захватили какие-то кавказцы. Они уложили на пол не только актеров, но и всех зрителей.

– Бегают, стреляют, как будто кого-то ищут, – рассказала актриса. – Не знаю, кто жив, кто мертв, но кругом выстрелы. Я вообще ничего не понимаю.

По словам Сергея, ДК имеет несколько выходов – центральный и служебные. В здании множество коридоров, для блокирования которых нужен целый отряд террористов:

– Я не думаю, что они изучили здание настолько, чтобы перекрыть все. Люди просто в шоке, поэтому не могут уйти.

Тем временем террористы рассредоточились по залу таким образом, что под их прицелом оказались все зрители. Никаких требований захватчики вначале не выдвигали, а когда зал успокоился, старший из них разрешил пленникам связаться с родными по сотовым телефонам и предупредить их, что домой они вернутся не скоро. Потом разрешил покинуть зал детям и зрителям «кавказской национальности». Они и рассказали о захвате уже вызванным кем-то сотрудникам милиции.

Патрульные, доложив руководству, что это не ложный вызов, попытались вступить с захватчиками в контакт, но те сказали, что будут разговаривать только с руководством МВД или ФСБ. У последних сегодня как раз открылось всероссийское совещание по экономической безопасности в стране, которое закончилось традиционным застольем. Прямо из-за столов чекисты и отправились в захваченный ДК. Террористы словно подгадали, чертыхались участники совещания.

Позднее, поговорив с отпущенными заложниками, сотрудники ФСБ узнали, что в ДК находится группа чеченских боевиков, в которой есть женщины. По словам бывших пленников, террористы требовали прекратить войну в Чечне и вывести из республики все войска: «Они сказали, что пойдут до конца. Сказали, что уже заминировали здание и готовы его взорвать вместе с собой».

Позднее эту информацию подтвердил сайт боевиков Kavkaz.org, объявивший о том, что операцию в Москве провела группа Мовсара Бараева. Мовсар—племянник уничтоженного в прошлом году федералами известного работорговца и полевого командира Арби Бараева. В начале войны Мовсар возглавлял одно из спецподразделений, действовавшее в восточных районах Чечни. Прошел курс обучения лично у Хаттаба. После смерти дяди в августе 2001 года возглавил его бандформирование—так называемый Исламский полк особого назначения. 12 октября заместитель командующего Объединенной группировкой войск в Чечне Борис Подопригора объявил, что «Мовсар Бараев вместе со своими сподвижниками ликвидирован два дня назад в районе населенного пункта Комсомольское в результате точечных ударов федеральной авиации и артиллерии».

В Москве артиллерию против террористов никто применять, конечно, не станет. Хотя, как рассказали в ГУВД, к зданию ДК на всякий случай собираются перебросить бронетехнику. «А „Альфа“ там уже работает».

26.10.2002. «Капитаны собственной судьбы»

Вчера террористы, со среды удерживающие здание театрального центра на улице Мельникова, потребовали, чтобы родственники заложников провели митинг на Красной площади против войны в Чечне. За это они обещали отпустить часть пленников. Руководство страны митинг запретило, а Красную площадь вообще оцепили. Теперь террористы обещают начать расстрелы.

1-я Дубровская улица. Остановившиеся автобусы и толпа журналистов перед линией оцепления. Откуда-то раздаются песни. Это большая группа актеров «Норд-Оста» под плакатами с требованиями остановить войну в Чечне поет любимые партии из мюзикла:

Капитаны собственной судьбы,

Это нас зовет сигнал трубы…

Вчера утром террористы пообещали отпустить большую партию заложников, если на Красной площади их родственники проведут митинг против войны. Родственники и друзья стали собираться на Красную площадь. Среди них я увидела знакомую, Валерию Устинову. У Валерии в захваченном здании осталось много друзей, и она уже третий день ждет на улице Мельникова, когда их отпустят.

– Утром отпустили шесть человек, – рассказывает она. – Ребята сидели в комнате за кассами, и террористы даже не знали, что они там. Но выйти можно было только через вестибюль, в котором все время дежурили боевики.

Как выяснилось, вскоре после захвата с ребятами по телефону связались сотрудники ФСБ.

– Мы с ними разговаривали больше суток, выйти из здания они нам не позволяли, – говорит одна из бывших заложниц Ира. – Сегодня утром, когда в вестибюле было пусто, они позвонили и разрешили выйти. И мы ушли незаметно для террористов. Это все ерунда – про неумелые действия наших. Я считаю, они все делают правильно и аккуратно.

Самой Валерии позвонили в шесть утра. Это был менеджер сцены Анатолий Глазычев из захваченного ДК.

– У нас все нормально, но необходимо, чтобы все вы вышли на Красную площадь с акцией протеста против войны в Чечне, – сказал он. – Эти люди, которые нас держат, обещают отпустить много наших ребят, если вы поможете. Если хотите, чтобы нас не перебили, идите туда.

В это же время звонки раздались практически у всех родственников.

– Вот это Лана, мама Саши Розовской, – говорит Валерия. – Саша играет Катю Татаринову в детстве. Саша ей тоже звонила.

Лана смотрит воспаленными от бессонницы глазами.

– Она позвонила, говорила спокойно, – говорит Лана механическим голосом. – Сказала: «Не волнуйся, мамочка, нас сегодня отпустят. Они обещали, если вы проведете на Красной площади митинг».

– Собирайтесь, ребята, пойдем в штаб, – засуетились женщины. – Заберем оттуда людей и пойдем все на площадь.

– Так митинг запретили, – сказал какой-то мужчина.

– Не может быть! Это они так запретили, для формы. А если нас тысяча будет, не запретят.

Актеры снова запели. Все двинулись в так называемый штаб, а на самом деле центр оказания психологической помощи родственникам заложников, где последние три дня люди ждут известий о своих родных.

– Когда их захватили, многие актеры пытались дозвониться в «02», а их послали, – с неожиданной обидой говорит идущая рядом с Валерией Мария. – Девочки, которые выбрались, говорили, что плакали в трубку и просили помочь, а им сказали: мы и так знаем, что вас захватили, помочь не можем, не мешайте.

– Я Тане Солнышкиной звонила сегодня, она сказала, что их разделили, – делится новостями актриса Лена Казаринова. – Вчера еще все были вместе, а сегодня мужчины в одной половине, женщины в другой, а дети на балконе. А дети – знаете, сколько у нас там детей? 11 человек! С 11 до 14 лет. Когда их попросили отпустить, боевики сказали: это уже не дети, у нас десятилетние сражаются.

– Нет, они сказали по-другому. Они сказали: когда вы наши села захватываете, вы думаете о наших детях?

– Я звонила и потом Тане, но телефон был отключен, – продолжает Лена. – Может, батарейки сели.

У здания, которое люди окрестили штабом, народу поменьше. Многие находятся внутри, там можно погреться, выпить кофе и получить какую-то информацию. Журналистов внутрь не пускают. Пройти можно только по специальным спискам. Впрочем, делать там все равно нечего, ведь за последние два дня сюда приехали только мэр Лужков и врач Рошаль, причем реально какую-то информацию дал только врач, который периодически посещает заложников. Он сказал, что заложникам дают много воды и сока, а также шоколад, который есть в буфете. Детей даже покормили бутербродами из буфета, а взрослым сказали: «Мы голодаем, и вы поголодайте». Еще врач сказал, что двое детей больны бронхитом, трое простужены, а у одного пневмония. Еще один страдает приступами эпилепсии. Но на просьбы врача выпустить хотя бы больных террористы ответили отказом.

Информации у людей в штабе немного, поэтому они спрашивают у меня, что происходит в здании.

Капитаны собственной судьбы,

Это нас зовет сигнал трубы…

Девушки в поющей группе плачут. Среди поющих можно разглядеть актера Петра Маркина, играющего в мюзикле учителя Кораблева, и Катю Гусеву – Катю Татаринову. У них совсем бледные лица. Петр выпрыгнул из окна гримерки через час после захвата. Его встретили сотрудники ФСБ и провели к следователю на допрос. Через полтора часа Петр вместе с остальными сбежавшими вернулся на улицу Мельникова. – Если они требуют митинг, нужен митинг, – говорит Маркин. – Надо привлечь внимание к чеченской проблеме. Надо, чтобы людей отпустили.

В это время организаторы акции сообщают, что Красная площадь оцеплена. Попасть на нее нельзя.

– Они что-то замышляют, – истерически закричала рядом со мной молодая женщина. – Они хотят их штурмовать.

– Не будут штурмовать, успокойтесь, – говорю я женщине.

– Почему после Буденновска и Первомайского я должен им верить? – спрашивает у меня актер Марат. – Раз они не пускают нас на площадь, значит, помочь нам не хотят.

Заплаканные женщины вспоминают, что сказали им их захваченные дети во время утренних звонков. Все они говорили про митинг на Красной площади и про то, что их отпустят. Надежда, мама Миши Филиппова, говорит:

– У них на балконе все хорошо. Они отрывают сиденья от стульев и спят на них.

Эти женщины во время спектакля находились в гримерных, ожидая детей. Когда здание было захвачено, женщины выбрались из окна первого этажа. Сотрудники ФСБ, встретившие их, сказали, что дети этих женщин освобождены и ждут их в штабе. Но в штабе детей не было. С женщин сняли подробные показания и пообещали, что дети вот-вот подъедут. Только через несколько часов женщины поняли, что их обманули и их дети остались в заложниках.

– Сегодня утром Олежка звонил, – говорит мама Олега Сивцова. – Мобильники у них отобрали, выложили в ряд, в определенное время всем дают звонить. Наверное, когда им нужно.

– Они сказали, что завтра начнут расстреливать заложников, если мы не выйдем на площадь! – сказал кто-то в собравшейся перед штабом толпе. Женщины снова заплакали.

Всех позвали в штаб. Вернее, не всех, а только тех, кто в списках.

– Не пойдем, вы хотите нас с улицы убрать, чтобы спокойнее было! – сказали актеры. – Не пускаете нас на площадь – вернемся на старое место.

И актеры отправились назад, поближе к Мельникова, 7.

Неожиданно из-за оцепления вышла группа чиновников во главе с вице-премьером Валентиной Матвиенко и отправилась прямиком в штаб.

Люди бросились вслед за чиновницей. У входа стало тесно. Милиционеры, не успевая проверять фамилии входящих, загородили вход: «По очереди!» Журналистов оттесняли назад.

– Фамилия? – спросил у меня милиционер.

– Это наша, она с нами, – схватили меня за руку женщины. И мы пошли в зал.

Валентина Матвиенко почему-то назвала собравшихся коллегами. Сначала мне показалось, что я ослышалась. Но вице-премьер повторилась. Наверное, это единственное слово, с которым госпожа Матвиенко смогла обратиться к людям. Не господами же их называть. Вице-премьер выразила сочувствие людям и сказала, что ситуация находится «на постоянном контроле у президента». Президент создал специальный штаб, который принимает все возможные меры, чтобы сохранить жизни людей. Ведутся консультации с зарубежными специалистами. В результате этой работы освобождены еще восемь детей. Обстановка внутри здания нормальная. Доставить питание террористы не разрешают. Любое нагнетание ситуации, ажиотаж, требования митинга на Красной площади не помогут. Бандиты только на это и рассчитывают.

– Так надо делать то, на что они рассчитывают! – закричали в зале. – Завтра они начнут стрелять в наших детей! Что делает президент, чтобы спасти их?!

– Президент держит ситуацию на контроле.

– Да нам-то что с того?! Делайте, что они хотят, освобождайте людей!

– Сегодня на территории России много бандформирований, – сказала Валентина Матвиенко. – Мы не можем мириться с этим и не разоружать их.

– Вот это позиция! – снова закричали в зале. – Вы за счет наших детей авторитет свой пытаетесь сохранить! Зачем вы вообще пришли? И где Путин? Ему что, наплевать на нас?

– Президент выскажет свою точку зрения, когда это будет нужно.

– Нам сейчас нужно! Не будьте же трусливыми! Когда он выскажет? Через две недели? Когда наши дети загибаться начнут?

– А вы сама, как мать, что скажете? – раздался миролюбивый вопрос.

– Да что она скажет, ее дети в надежном месте! – громко сказал седой мужчина. На мужчину прикрикнули: мол, дай сказать человеку.

– Коллеги! – сказала госпожа Матвиенко. – Мы все переживаем по поводу того, что случилось. Нужны терпение и выдержка. Не надо потакать террористам. Это не поможет. Надо иметь спокойную, холодную голову.

– Это у вас она холодная! А у нас там дети! И они просят, чтобы мы вышли на митинг.

– Это их террористы заставляют.

Какой-то мужчина в зале не выдержал, вскочил на стол и закричал:

– Да что это такое! Нас за дураков тут держат! Какая нам разница, заставляют они их или нет? Они обещают отпустить детей, надо выполнять их требования! Раз они отпускают партии заложников, надо делать то, что они хотят, и они отпустят еще одну партию!

Мужчине дружно зааплодировали:

– Правильно! Пустите нас на Красную площадь!

– Коллеги! – закричала госпожа Матвиенко. – Это спекуляция! В городе введен особый режим. Красная площадь закрыта. Мы решаем вопрос об освобождении людей. Я не могу говорить вам подробностей, но поверьте, есть план действий, мы делаем все возможное.

– Да вы что, штурмовать собрались?

– Если бы мы хотели решить дело штурмом, то уже давно сделали бы это за 15 минут, – ответила она. – Я вам обещаю, штурма не будет.

– Почему вы не хотите закончить войну? Дайте им свободу, пусть живут сами!

– Войска постепенно выводят, – немного подумав, сказала вице-премьер. – Но нельзя полностью их выводить. Это значит, мы отдаем людей, которые там живут, в руки отъявленных бандитов!

– Значит, надо отдать 700 жизней этим бандитам? Кто ответит, когда там внутри начнут стрелять? Почему вы не пускаете чеченцев, которые могут вести переговоры?

– Да мы не против, но ни чеченцы, ни политики не хотят туда идти. Кого посылать?

– Это вы должны решать кого! Делайте что-нибудь или дайте делать нам! Они отпускают людей. Пустите нас на площадь!

– Красная площадь закрыта в связи с особым положением. Те, кто отпущен, отпущены благодаря проводимой работе.

– Неправда!

– Поймите, они не отпустят ваших детей после митинга. Это не в их интересах.

Но госпожу Матвиенко уже не слушали. «Митинг, митинг, митинг!» – стал скандировать зал. Вице-премьер подождала, пока крики станут тише, и предложила выбрать общественных представителей, которые будут работать непосредственно с оперативным штабом и наблюдать за происходящим. Но люди не хотели представителей и штаба, они хотели на Красную площадь.

– Скажите Путину, что мы его ждем!

– Мы не хотим показывать им слабину. Мы не боимся их, мы знаем, что делать! – сказала чиновница.

– Вы не боитесь, потому что детей ваших там нет! – ответили ей.

Все, что пообещала вице-премьер, – это записать на камеры требования родственников заложников и пустить эту запись в эфир, так как все записанное ранее, по словам людей, в эфир не выпускается. А еще передать требования граждан президенту Путину.

А на следующий день был штурм.

28.10.2002. Больница № 13

С раннего утра к больнице № 13 стали приходить люди. Пробивались сквозь толпу к черным металлическим воротам, спрашивали, когда отпустят их близких, и ждали ответа. Милиционеры, дежурившие на воротах, отвечали скупо или вообще не отвечали. Еще накануне врачи пообещали выписать 200 человек, но с утра сказали, что вряд ли будет и полсотни. Всего в эту больницу после штурма поступило 349 человек.

Здесь, у больницы, встречаются те, кто провел двое суток на улице Мельникова. Радуются, будто видят старых друзей.

– И вы здесь? Ну слава Богу! Как ваш Саша?

– В реанимации. С потерей зрения и слуха. Говорит медленно. Ну ничего, ему 17 лет, пройдет. Главное, что жив. А ваша как?

В толпе, прислушиваясь к обрывкам фраз, ходит Анатолий Васильевич Белоусов. Он ищет дочь Любу, ей 28 лет, и в трагическую среду она с подружками была в театре на Дубровке.

– Я в штаб ходил, они списки выносят, но нет ее в списках. Они говорят, может, она в коме? – с надеждой спрашивает у меня мужчина.

– А по «горячей линии» звонили?

– Вчера весь день звонил, у них то занято, то не берут трубку. Я ведь все больницы обзвонил. 1-я, 3-я, 7-я, 15-я, 53-я, 13-я… Может, еще есть какие? Нет ее нигде. Вот фотографию принес. Она с подругами на семинаре была. А после пошла на спектакль. Одна из подруг здесь. Говорит: когда все началось, на полу вместе лежали.

– Надо бы в морги позвонить, – тихо произносит стоящий рядом мужчина в черной шапочке. Белоусов даже не поворачивается в сторону говорившего. Только губы прыгают.

– Она жива. Она не может по-другому.

– Я в Чечне служил, они и тогда говорили: я чеченец, я человек, а ты никто, – говорит мужчина в шапочке. – Правильно решили с этим штурмом. А то эти суки всех взорвали бы.

– Это вы потому, что ваша дочь жива, – горько говорит совсем седая женщина. – А мою тоже никто найти не может.

Из больницы выходит медсестра с какими-то бумажками и зачитывает фамилии тех, кто находится в больнице. Люди бросаются к ней. В давке никто ничего не слышит. Медсестра читает быстро, будто выполняет ненужную обязанность. Кто-то спрашивает, почему не берут передачи. Больничная девушка как будто не слышит и не видит ничего, кроме своего списка.

У толпы, где зачитывают списки, снова вижу Белоусова. Он старается внимательно слушать фамилии, на лице обреченность.

Из окна кто-то кричит: «Вика!» Люди радостно показывают друг другу на первого появившегося в окне. Чтение фамилий прерывается на несколько секунд. – Девочка моя! Не высовывайся, закрой окно, простудишься ведь! – счастливо плачет внизу женщина.

– Мамка, меня сегодня не выпустят, иди домой, телек посмотри, ну не плачь! – кричит девушка в окне. Все улыбаются. Медсестра снова начинает зачитывать список.

Белоусов пробивается к воротам, что-то сжимая в руках.

– Возьмите, пожалуйста, посмотрите! Посмотрите, может, она у вас?

Он пытается передать в щель между воротами фотографии дочери. Фотографии у него не берут.

– Женщин неопознанных у нас нет, – отвечает милиционер.

– Вы что-то скрываете! – кричит женщина милиционерам. Вчера сказали, что поступило 349 человек. А сейчас в списке только 319! Где остальные? Они умерли?

Милиционеры молчат.

– Я вчера видела, как два тела грузили в машину, – тихо говорит еще одна женщина.

– А я видел, как их вывозили с Мельникова, – это стоящий рядом с нами мужчина. – Там в автобусы навалили тела, прямо на пол свалили, и автобусов было много.

– Так, может, это живые были, только без сознания?

– Что же их тогда как мертвых? Свалили в кучу… Где руки, где ноги. И совсем раздетые были.

Через час ворота приоткрылись: стали принимать передачи. Люди снова бегут к воротам. Кто быстрее. Передачи берут дозированно, можно не успеть. Еще раньше из больницы вышла женщина, которая сказала, что все пакеты с передачами складываются на первом этаже, никто не относит их больным. Но люди все равно пытаются передать свои пакеты. Давки никто не замечает. Люди, стоящие здесь вторые сутки, не чувствуют холода и голода. Они не плачут, смотрят в серые больничные окна и на такие же серые лица милиционеров, пытаясь понять, в чем они провинились и почему их не пускают к близким.

– Ну скажите хоть что-нибудь! Кто умер? Что же вы как памятники!

– Зачем вы издеваетесь над нами? Когда их начнут отпускать домой?

Черные ворота снова закрылись. Плачущих женщин успокаивает высокий солидный мужчина.

– Они все в состоянии средней тяжести, – говорит он.

– А что это такое, вы знаете?

– Я врач. Это значит, они уже пришли в себя, но не могут ходить.

Вокруг мужчины собираются люди.

– Нас, кто не нашел своих родных, очень много, – вздрагивает через слово женщина с фотографией молодого человека в руках. – Мы просили в штабе: дайте нам автобус, чтобы мы морги объездили. А они говорят: то, что вы сейчас говорите, не так важно. Мы одержали победу, что же вы ее портите своими криками.

Женщина эта – Карпова Татьяна Ивановна. Ее сын – Саша Карпов – потерялся. Нет его среди пациентов городских больниц. Татьяна Ивановна приехала в 13-ю, потому что здесь больше всего заложников. Может, кто-то видел ее Сашу.

– Последняя просьба его была: мама, выйди на Красную площадь, – говорит Татьяна Ивановна. – Он просил, а мы не вышли. И вот теперь его нет. И я даже не плачу. Женщину бьет дрожь. Муж гладит ее по руке.

– И фотографии не берут! Я им сую, а они – запрещено. Кем запрещено, кричу? ФСБ запретила, говорят.

– А вы в штабе были? – спрашиваю у Татьяны Ивановны.

– Я в этом штабе жила два дня, – говорит Карпова. – После штурма они пришли и сказали: что вы тут сидите? Езжайте домой, в больницы, всех ваших родственников увезли. Они скоро начнут вам домой звонить, а вы тут. Радоваться, мол, надо, а вы тут сидите. Я оглядываюсь, а весь зал сидит. Никто не верит. А потом как сорвались все. А сегодня прихожу, половина там. Вернулись. Потому что не нашли своих родных.

Из больницы выходит неприметный мужчина из охраны больницы.

– Давайте записки в терапию! – кричит он.

Люди бросаются к нему.

– Ну что, будут выпускать?

– Обещают, – говорит охранник. – Только не решено пока. У них интоксикация.

– А почему вчера было 349, а сегодня 319? – пытается докричаться кто-то.

– Так не все в себя пришли, лежат без сознания. А документов нету, не зафиксируешь.

– А мне дочка утром позвонила, – говорит рядом со мной молодая женщина. Я ей: «Ну как ты, что болит? Голова? Тошнит?» А она плачет: «Нас, как тараканов, потравили».

– Может, дочка моя там, можно узнать? – кричит кто-то мужчине из охраны. – Фотографии возьмите.

– Женщин всех опознали, – повторяет сотрудник больницы. Та, что кричала, отходит в сторону. Это Татьяна Лукашова. В ее руках стопка фотографий дочери. Дочь зовут Мария Панова, ей 27 лет. Она тоже потерялась, ее нет ни среди живых, ни среди мертвых.

– Маша с подругой там была, с Аней Лаврищевой. Так Аню нашли уже, в 7-й больнице она. Позвонила нам сегодня. Ничего не помню, говорит, ищите Машу, она, мол, все время со мной рядом была, пока я не заснула. А потом я видела Машу, ее по ОРТ показали. Лежит неподвижно, а на ней маска кислородная. Ну я думаю, жива, значит, раз маску надели. Мертвым ведь не надевают? – говорит Татьяна Лукашова.

– Она вам вообще звонила?

– Звонила, звонила, как же. Вот сначала крикнула: «Мама, мама, скажи, чтоб не стреляли». Потом: «Я вас люблю, не волнуйтесь». Я спрашиваю: «Вас кормят?» А она: «Не задавай глупых вопросов». Ведь жива она! Она просто флегматичная такая у меня, поспать любит. Вот и спит.

У дерева стоит еще одна женщина с фотографиями. Она ни к кому не подходит и ничего не говорит. Какая-то сердобольная старушка предложила ей пойти погреться в школу, что через дорогу. Женщина промолчала.

– Хоть под крышу вон там стань, глупая, – сказала старушка. – Там хоть тесно, да не так дождит.

Женщина посмотрела на старушку такими глазами, что та вдруг заплакала:

– Угробили людей, свои угробили.

К 14 часам у ворот уже не протолкнуться. Невозможно отличить, где родственники, где журналисты. Журналисты самые активные: лезут вперед, к воротам, и громко разговаривают между собой. На английском, на французском, на испанском и еще черт знает на каком. Родственники за спинами журналистов ничего не слышат и переспрашивают:

– Что там сказали? Какая фамилия? В какое отделение?

С журналистами, несмотря на их отвратительное поведение и дурацкие вопросы, разговаривают.

– Это был террор, как вы думаете? – спрашивает молодой испанец с задумчивым лицом.

– Да, террор, – отвечает мужчина по имени Валерий.

– Когда людей берут в заложники, это всегда террор. Но погибли люди от рук своих. Мне дочка звонила, там у них все было спокойно. С детьми обращались нормально. Она сказала, что убита была только одна женщина в самом начале. Понимаете? А их всех под одну гребенку.

– Значит, Путин не прав?

– Слушай, при чем тут Путин? Может, операцию задумали нормально, только провели бестолково. Люди умирали от отравления не сразу, а через час, два, три.

– Значит, не надо было штурма?

– Да откуда я знаю?

Рядом с мобильного уже час звонит женщина. Замерзшими пальцами набирает один и тот же номер. Наконец дозвонилась.

– Алло! Алло! Это хирургия? Иванова позовите! Что? Не ходит? Что с ним? Правда? – И счастливо делится с соседками: – Говорят, что ругается. Значит, все нормально.

Из ворот выезжает машина. Толпу разгоняют. Люди теснятся. У всех измученные лица.

– Разойдись! Разойдись! – с остервенением орут милиционеры.

– Что же вы устроили, сволочи! – раздается плачущий голос.

К 16 часам все несчастные и одинокие расходятся. У больницы остаются те, чьи родные живы. Им сказали, что после беседы со следователем больных станут отпускать.

Первой отпустили молодую девушку (всего из 13-й больницы вчера выписали 75 человек). С испуганным лицом она вышла из ворот и ее окружили репортеры.

– Я ничего не знаю, не помню, – прошептала девушка. – Где мама?

Мама пробилась к дочери не сразу.

– Пропустите нас! – кричала она, пробиваясь к дороге.

Но их не пускали. Девушке задавали вопросы, она не слышала. Женщина стала звонить:

– Помогите, вытащите нас отсюда!

Потом отпустили парнишку по имени Егор. Он растерянно оглядывал налетевших журналистов.

– Вы помните, что произошло?

– Это был самый оптимальный вариант операции, – сказал чужими словами Егор.

– Вы считаете, что операция прошла хорошо?

– Да, считаю.

– А 117 убитых?

– Разве так много? – смутился Егор. – Ну, я не знаю… Просто я живой, и друзья мои тоже.

Егор стоял в тоненьком свитере под дождем. Он не мог нигде разглядеть своих близких. Ему дали телефон позвонить.

– Я на улице, там, где журналистов много, – сказал он.

Кто-то сообразил накинуть на Егора куртку.

– В вас стреляли?

– Нет, ни в кого не стреляли.

– То есть расстрелов перед штурмом не было?

– Не было.

– Почему же сказали, что террористы стали расстреливать заложников? – спросил немецкий журналист.

– Я не спал в то утро, – сказал Егор. – Они, ну, террористы, вели себя спокойно. А когда пустили этот газ, то сразу ничего не поняли. Я увидел, что они забегали, ну, испугались. И тут стали падать, засыпать. И я тоже отрубился.

Наконец к Егору пробился кто-то из друзей. С парня сняли куртку, и он ушел.

Примерно то же самое говорили другие заложники. Измученные, растерянные, испуганные. Мне стало стыдно бежать за людьми, которые пытались спастись от нас. Уже уходя, я увидела Машу, женщину с улицы Мельникова. Ее муж работал на Дубровке.

– Толя, Толечка, ты поспи, не волнуйся, мы придем завтра, – говорила в телефонную трубку Маша и смотрела на больничные окна. Из окна ей махал рукой муж и тоже что-то говорил. Лицо у Маши было мокрым. Она улыбалась.

– Знаешь, его сегодня не отпустят, потому что не успели показания снять, – сказала Маша. – Но завтра обещали. Ну и пусть, так лучше. Ему капельницы там, уколы, витамины. Он еще очень слаб.

– Как ваши, из «Норд-Оста», говорят, все живы? – спросила я.

– Что ты! – испуганно замахала рукой Маша. – Многих не могут найти. А сегодня вот сказали, что двое наших деток умерли.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.