МОДЖАХЕДДИН

МОДЖАХЕДДИН

Маркес позвонил мне из Израиля в начале восьмого и сказал, что в Сьерра-Леоне убили Мигеля. Я уже знал, слышал по радио. Мигель попал в засаду вместе с Куртом Шорком из «Рейтера», который жил по соседству с нами в сараевском отеле «Холидей-Инн». Они искали то же, что и всегда: историю, образ. На этот раз в Африке. Вокруг не было ни души, ни звука, и Мигель с Куртом спокойно занимались своим делом. И вдруг — автоматная очередь. Оба так и не поняли, что произошло. Маркес сказал, что им повезло. Смерть от мачете куда страшнее. Сам знаешь, как это бывает. Потом Маркес положил трубку, а я подумал, что он только внешне так спокоен, а на самом ему очень больно. Больно из-за нашего Мигелито. «Тела удалось выкупить,— сказал Маркес, сглотнув. — Так что когда его привезут в Барселону, пошли венок и от меня тоже. А лучше приходи на похороны». Я ответил, что, конечно, приду, но теперь понимаю, что солгал. Я не смогу показаться на глаза Пато, его матери.

Потом я долго молчал, вспоминая Сплит и высокого симпатичного парня, который подошел к нам в баре и попросил, чтобы мы взяли его с собой на войну, поскольку ему совсем неохота садиться в автобус и ехать в Барселону работать в адвокатской конторе. Спустя три дня этот парень прошел боевое крещение, стал нашим «сыном полка» и нашим другом. Через несколько месяцев я описал его в «Территории команчей»: «Это была его первая война, и он все принимал близко к сердцу; он был в том возрасте, когда журналист еще верит в добро и зло, влюбляется в женщин, и хочет посвятить себя безнадежному делу. Он был храбр, благороден и горд. Пока другие репортеры отсиживались в отелях, он проводил почти все время в Мостаре и выбирался оттуда только за лекарствами для детей. Его видели среди развалин, с головой, покрытой белым платком, долговязого, худого и небритого, с усталыми глазами и ясным взглядом человека, которому предстоит пройти самую длинную тысячу метров в своей жизни. Тысячу метров, которая навсегда разлучит его с самыми дорогими людьми».

Мне сейчас не по себе, мне тоскливо. С той ночи в Сплите, когда я повстречал Мигеля Хиля Морено, пошло семь лет. Он сумел сделать карьеру, о которой всегда мечтал: стремительную, крутую, опасную и блестящую. Начинал шофером, потом взял в руки камеру, отправился туда, куда никто не решался зайти, и вскоре приобрел репутацию человека, рискующего годовой ради четырех дуро от английского телевидения. Он был корреспондентом «Ассошиэйтед Пресс», любил работать один, он получил премию Рори Пека за косовские фотографии, в Конго сломал несколько ребер и заработал сотрясение мозга, в Чечне привел в изумление репортеров, снимавших лагеря беженцев, тем, что благодаря своему упрямству с четвертой или пятой попытки сумел пробиться в Грозный. И только мы с Маркесом, да еще Пако Нисталь, капеллан «голубых касок» знали: Мигель был ревностным католиком и всегда старался исповедаться, прежде чем бросаться в бой.

Семь лет Мигель не мог вернуть мне сто марок, которые как-то раз одолжил. Этот долг стал у нас любимым предметом для шуток. Мы смеялись, а Мигель обещал, что взамен непременно достанет мне штык от «калашникова». У меня остались всего две фотографии Мигеля. На одной он снят с Иманолом Ариасом и Кармело Гомесом. В тот день мы в последний раз были вместе в «горячей точке». Как раз закончили тот фильм про команчей и сразу отправились снимать окраины Сараева, которые подожгли отступающие сербы. На другой фотографии Мигель — в Мостаре, в какой-то траншее, на нем вечный репортерский жилет и белый платок на голове. В нем он похож на моджахеддина. На этой фотографии у Мигеля профиль хищной птицы. Он звонил мне из Лондона три недели назад, просил, чтобы я дал интервью его знакомой журналистке. Мигель сказал мне, что ему уже тридцать и он очень устал. «Слишком мало денег и много риска, — добавил он. — плохо стареть вот так. Пора поискать себе другое занятие». Вспоминая об этом разговоре, я представляю, как Мигель смеется — и видно, что у него не хватает зуба, — как он несется на своем мотоцикле сквозь войну и сквозь всю жизнь, стремительный и отважный. Таким он ворвался в Сараево, спустившись с горы Игман. Теперь не видать мне штыка. Друзей у меня все меньше, а седых волос все больше. А Мигель уже никогда не поседеет.