Конфронтация

Конфронтация

Тем временем следствие по делу Томаса Квика и Йонни Фаребринка продолжалось — однако без всякого участия последнего. Похоже, следователи решили, что торопиться некуда. Фаребринк находился в надежных руках — в отделении «С» тюрьмы «Халь».

Но, как обычно, началась утечка информации, и вскоре как Пелле Тагессон, так и Губб Ян Стигссон знали о том, что Фаребринк фигурирует в деле в качестве возможного соучастника Квика в убийстве на Аккаяуре.

Йонни Фаребринк принадлежал к самым «сливкам» криминального общества — он был осужден за тяжкие преступления двадцать четыре раза. Однако это было настолько не похоже на его обычную деятельность, насколько только возможно.

— Я не тот человек, который убивает туристов, — пояснил он Тагессону. — В мире есть немало других ублюдков, которым хорошо бы прострелить череп.

Публикации в СМИ, по словам ван дер Кваста, нанесли большой ущерб следствию — и в Национальном управлении полиции зашевелились. Йонни Фаребринка доставили в Стокгольм, в Национальное управление криминальной полиции на Пульхемсгатан, где 9 мая 1995 года состоялся первый допрос.

Фаребринк отрицал убийство на Аккаяуре и заверял, кто никогда не встречался с Квиком. Он высказал также предположение, что в тот момент находился за решеткой. Однако вне всяких сомнений было то, что за две недели до убийства его выпустили из тюрьмы «Тидахольм». Фаребринк вспомнил, что его тогдашняя жена Ингела встретила его у ворот при освобождении. Они вместе сели на поезд до Стокгольма, отправились прямиком в Багармоссен и купили наркотики.

Из протокола допроса:

«У Йонни сохранились воспоминания о том, как они с Ингелой, войдя в квартиру, „вмазались“, то есть ввели себе наркотики, а затем неоднократно кололись как в квартире, так и в городе. Он говорит, что сегодня помнит только одно — бесконечные наркоманские тусовки у них дома и в центре города».

Не самое лучшее алиби. Бывшая жена еще усугубила ситуацию, рассказав, что вскоре после приезда в Стокгольм их пути разошлись.

У Йонни Фаребринка не было алиби, он подозревался в двойном убийстве на Аккаяуре. То, что Квик указал его в качестве своего сообщника, поставило Йонни в исключительно трудную ситуацию.

Мне Ингела рассказывает, что для нее Йонни Фаребринк уже остался в прошлом, когда ей позвонили из полиции. У нее была новая жизнь — с работой и домом в Норрланде. Хорошая жизнь. Она не могла дать Йонни алиби, и ей было не до того.

И только позднее, когда полиция снова обратилась к ней с вопросами о сексуальной ориентации Йонни Фаребринка, Ингела начала подозревать, что что-то не так. Квик сообщил, что они с Фаребринком «развлекались в бане».

— Только тут я поняла, что происходит что-то не то, — говорит Ингела.

Возбуждение уголовного дела против Квика и Фаребринка приближалось, когда Ингела задумалась над тем, что на самом деле происходило тем безумным летом 1984 года.

30 июня 1984 года Ингела приехала в «Тидахольм», чтобы встретить своего мужа, выходившего в этот день на волю. Выпив пару банок пива на скамейке в парке, Йонни зашел в туалет в «Прессбюро»,[39] а когда вышел, то не мог пройти мимо открытого сейфа, который оставили без присмотра. Йонни прихватил оттуда пару банковских пачек с банкнотами на сумму семь-восемь тысяч крон.

После такого неожиданного подарка парочка отправилась в Стокгольм, где они купили солидное количество амфетамина.

Двенадцать дней спустя на Аккаяуре были убиты голландцы Стегехюз. Но что делал в то время Фаребринк?

— Не знаю, что произошло, но внезапно я вспомнила, что в Стокгольме со мной случился психоз, — рассказывает Ингела.

Ингела не помнила точно, когда это имело место — даже не была уверена, что в 1984 году. Одно она знала — именно Фаребринк отвез ее в приемный покой Южной больницы.

Йонни Фаребринк рисковал получить пожизненное заключение, если его осудят за убийства близ Аккаяуре, и Ингела не могла держать свои размышления при себе. Она позвонила Тюре Нессену из криминальной полиции и сообщила о психозе, который, возможно, обеспечит Фаребринку алиби.

В Южную больницу послали запрос на карточку Ингелы, оставалось только ждать. Тем временем воспоминания июля 1984 года стали проясняться.

— Мы купили большую партию амфетамина, чертовски качественного. Рано утром мы вышли из квартиры и отправились навестить мою подругу Эву, живущую на Крюкмакаргатан. Там, у Эвы, со мной случился психоз, настоящий приступ паранойи. В конце концов Йонни звонит Йерке. «Я не могу справиться с Ингелой», — говорит он. Йерка приехал, одолжив машину у своей мамы. Я сопротивлялась изо всех сил — втроем они с трудом запихали меня в машину… В больнице меня пристегнули поясом к носилкам. Я была убеждена, что больница оккупирована. Йонни, Йерка и Эва прижимали меня к носилкам, когда появился врач со шприцом. Я поняла, что это яд. Взглянув в глаза Эвы, я увидела, что она думает: «Сейчас ты умрешь!» Я билась не на жизнь, а на смерть… Затем мне вкололи халдол, и больше я ничего не помню… Когда на следующее утро я проснулась, рядом со мной стоял Йонни. На нем было мое кимоно. «Привет, мамочка! Я побывал в Вермланде. А ты где была?» И тут он вытаскивает из карманов две кучки амфетамина и кидает мне на кровать. С каждой стороны от меня оказалось по кучке. Он даже вывернул карманы. Из больницы мы вышли вместе и отправились домой. Он в кимоно, я в юбке с пятнами крови. Такая любовь, которую я тогда ощутила от Йонни, стоящего утром рядом с моей кроватью… Такой любви у меня никогда уже больше не будет.

Ровнехонько к обеду 26 сентября 1995 года факс в Национальном управлении криминальной полиции выплюнул карточку Ингелы из психиатрической клиники Южной больницы. Он подтвердил по всем пунктам и дату, и рассказ Ингелы в целом.

Тюре Нессен вспоминает, что он тогда подумал: «Вот ведь, черт подери! У Йонни Фаребринка алиби!»

В отделении «С» в тюрьме «Халь» Фаребринк сидел с самыми опасными преступниками страны. Когда в газетах появились статьи о его соучастии в деле Томаса Квика, он добровольно попросился в изолятор, всерьез опасаясь за свою жизнь, — вдруг кто-нибудь поверит сумасшедшему из Сэтера, указавшему на него как на соучастника.

Кроме того, Фаребринк был потрясен перспективами: он рискует сесть на пожизненное заключение за двойное убийство в Лапландии. Добровольное пребывание в изоляторе означало также, что он не мог получить никакой информации о своем неожиданном алиби в форме больничной карточки Ингелы.

Несмотря на алиби, 12 октября Фаребринк был привезен в Сэтерскую больницу для очной ставки с Томасом Квиком. Видеозапись показывает их с Квиком сидящими друг напротив друга, рядом с каждым — его адвокат. В помещении присутствуют также Кристер ван дер Кваст, Сеппо Пенттинен, Анна Викстрём и Тюре Нессен.

Допрос начинается с того, что Пенттинен спрашивает Квика, является ли сидящий перед ним человек тем самым лицом, которое участвовало в преступлении.

— Это Йонни Ларссон, да, — отвечает Квик без тени сомнения.

Затем Квик снова рассказывает, как они с Фаребринком познакомились в Йоккмокке в 70-е годы, и называет нескольких человек, которых оба знали.

Фаребринк сидит молча, стиснув зубы, во время всего долгого рассказа Квика, пока ему не предоставили слово.

— Я не встречался с тобой в Йоккмокке. И эти типы, которых ты называешь, — я понятия не имею, кто это такие. Но их легко можно спросить. Это очень просто!

Следователи не сообщают о том, что они уже допросили «типов». Все, кого указал Квик и которые якобы должны были видеть его вместе с Фаребринком, в один голос утверждают, что с Фаребринком никогда не встречались.

Йонни обращается напрямую к Квику.

— Ты утверждаешь, что общался со мной, — говорит он с едва заметной улыбкой. — Какая у меня была в то время машина, например?

— Не знаю, — коротко отвечает Квик.

— Но ты же должен знать, в какой машине я разъезжал!

— Нет, — качает головой Квик, хотя на нескольких допросах утверждал, что у Йонни Фаребринка был «Фольксваген»— пикап.

Пенттинен просит Квика рассказать о своих встречах с Фаребринком в народной школе.

— Как часто это происходило и в каком месте?

— Мы встречались… раза четыре-пять. Обычно по вечерам. Вместе с ГП и Й мы обычно сидели и пили пиво в сауне школы, сидели там, болтали, смеялись, — говорит Квик.

— Значит, вы бывали вместе в сауне?

— Да, именно так.

Фаребринк качает головой. Выражение его лица ясно показывает, какого мнения он придерживается о Томасе Квике.

— Во-первых, я терпеть не могу сауну. Никогда добровольно не пошел бы в сауну — я там задыхаюсь!

Фаребринк снова поворачивается к Квику с лукавой улыбкой:

— Ты говоришь, что ходил со мной в сауну и пил со мной пиво. Ты помнишь, какая у меня татуировка на одной ноге?

— Нет, — отвечает Квик.

— Не помнишь? А какая татуировка у меня на спине?

— Не, не помню…

— Если кто-то хоть раз видел мою татуировку на бедре, он ее уже не забудет. Уверяю тебя, если бы ты был моим дружбаном, ты бы помнил эту татуировку. Могу поклясться — ты бы ее не забыл.

Тюре Нессен — единственный среди собравшихся, кто знает, на что намекает Фаребринк. Среди полицейских о Фаребринке говорят: «Вон идет тот, который всегда вооружен». Дело в том, что на одном бедре у него татуировка большого револьвера.

Квик понятия не имел, какие татуировки у Фаребринка на спине или на бедре, однако, похоже, он много размышлял над этим после того допроса. Четыре месяца спустя он написал в письме Биргитте Столе, что на спине у Фаребринка — сюжет из «Тысячи и одной ночи». Однако это пробудившееся воспоминание было далеко от истины — всю могучую спину Фаребринка покрывает изображение электрического стула.

Фаребринк остался хладнокровен и не выдал на допросе, какие у него татуировки, прекрасно понимая, что это одна из его козырных карт. Однако на Анну Викстрём произвело сильное впечатление то, что Квику удалось рассказать о Йонни.

— Он описывает твою личность, твой характер, твою внешность и указывает на тебя со стопроцентной уверенностью. У него, должно быть, очень хорошая память, раз он может рассказать о тебе так подробно, — говорит инспектор криминальной полиции.

— Да, и это меня удивляет. Меня вообще удивляет, как он может сидеть здесь и говорить обо мне такие вещи. В это я совершенно не врубаюсь, — соглашается Фаребринк.

Он не может предложить никакого разумного объяснения, почему Квик втянул его, совершенно постороннего человека, в расследование по этому делу. Фаребринк не знает, что Квик описал его как местного умельца, разъезжающего по Йоккмокку с инструментами в машине. Не знает он и того, что его имя дал Квику Сеппо Пенттинен, а не наоборот.

Однако во время допроса Анна Викстрём представляет дело совсем не так.

— Двадцать третьего ноября [1994 года] в устной форме было представлено более десяти имен, то есть более десяти лиц мужского пола были названы по имени и фамилии. Все эти имена имеют отношение к Норрботтену, и в списке фигурировало имя Йонни Ларссон.

И Сеппо Пенттинен с Кристером ван дер Квастом, и Томас Квик с Клаэсом Боргстрёмом знают, что описание лживо, однако никто и бровью не ведет.

Между тем на Фаребринка знание Квиком его имени должного впечатления не произвело, скорее вызвало подозрения:

— Меня тогда не звали Йонни Ларссон! Меня звали Йонни Фаребринк.

— Я помню имя Йонни Ларссон-Ауна, имени Фаребринк я не помню, — добавляет Квик.

Но лучше бы он этого не делал! Теперь Йонни Фаребринк всерьез выходит из себя.

— Эта фамилия, Ларссон-Ауна, — откуда ты ее взял?

— От тебя, само собой!

— От меня? От меня ты не мог ее услышать, потому что моя фамилия Фаребринк. А вот это самое Ауна — это старинная родовая фамилия моего отца.

Фамилию Ауна Йонни никогда и нигде не использовал. Даже старые друзья и знакомые о ней не знают. Она существует только в реестре органов власти.

Далее Квик рассказывает о знакомом, который жил в шалаше в лесу и которого они с Йонни вместе навещали.

— Мне особенно запомнился один раз, — говорит Квик. — Я невольно задумался о том, что для тебя это, должно быть, очень щекотливый момент… У нас с тобой был сексуальный контакт. Мы помогали друг другу кончить дома у этого человека.

— Слушай, ты! — выходит из себя Йонни. — Сказать тебе, что я думаю о таких гребаных свиньях, как ты? Сказать тебе?

— Можешь не говорить, — отвечает Квик.

— Ты утверждаешь, что Йонни гомосексуал? — спрашивает ван дер Кваст.

— Нет, вовсе нет, — отвечает Квик.

— О боже! — стонет Фаребринк.

Анна Викстрём обращается к Фаребринку и предлагает ответить на то, что только что изложил Квик.

— Нет, я не в состоянии отвечать на такие идиотские утверждения. И не собираюсь. Это такой бред, что просто слов нет.

Йонни, зло прищурившись, тычет пальцем в Квика:

— Одно уясни себе, парень! Начать обвинять меня в том, что я голубой, знаешь что…

— А я ничего такого и не говорил, — пожимает плечами Квик.

— Послушай, ты просто патологический враль или в чем тут дело? Ты сам-то веришь в то, что рассказываешь? Сам веришь в свою брехню?

После перерыва Квик в подробностях повествует о встрече в Йоккмокке, о поездке в Мессауре и убийстве на Аккаяуре. После резюме Квика Анна Викстрём оборачивается к Фаребринку:

— Во-первых, что ты скажешь о встрече с Томасом Квиком в ресторане напротив «Консума»?

— Тьфу, болтовня! В том году я вообще не был в Йоккмокке.

— Этот ресторан напротив «Консума» — ты знаешь такое заведение в Йоккмокке?

— Нет. Я знаю, что там есть магазин «Консум». Но никакого ресторана там нет, — отвечает Фаребринк.

Следователи также знали, что ресторана, о котором рассказал Квик, не существует, что является серьезным недостатком его рассказа.

— Имя Руне Нильссона тебе знакомо? — пытается подъехать с другой стороны Викстрём.

— Нет, абсолютно точно нет, — говорит Фаребринк.

— Далее Томас Квик рассказывает, что вы с ним должны были встретиться с некими людьми, с которыми ты встречался раньше и которые собирались разбить палатку у озера.

— Но что это за люди? — спрашивает Фаребринк. — Я не знаю никаких гребаных голландцев.

— Что ты скажешь по поводу комментария, который дает здесь Томас, — что у тебя возникло впечатление, будто они плохо говорили о тебе?

— Тьфу, да он же полный идиот! Вы что, не слышите, что он псих? Он плетет какой-то бред. Он патологический брехун!

Тут Квик излагает историю о Руне Нильссоне из Мессауре, которому Фаребринк якобы угрожал ножом, прежде чем поехать на Аккаяуре и убить супругов. После убийства он отвез туда Нильссона и показал ему окровавленные тела в палатке.

— Йонни демонстрирует, что так будет с каждым, кто осмелится плохо вести себя с ним, — поясняет Квик.

— Но кто, черт подери, этот самый Руне Нильссон? — спрашивает Фаребринк.

— Это, стало быть, человек, который живет в Мессауре, — отвечает Кристер ван дер Кваст.

— Вы нашли его? Что говорит Руне Нильссон?

Вся следственная группа знает, что Руне Нильссон столь же настойчиво, как и Фаребринк, отрицает, что когда-либо встречался с Квиком.

— Вопросы здесь задаю я, — говорит ван дер Кваст.

Допрос продолжается почти три часа, и Йонни Фаребринк начинает понимать, что оказался в незавидной ситуации. Он обращается к Томасу Квику:

— Ты никогда со мной не встречался. Какого черта ты впутал меня в это дело? И эти проклятые голландцы… Вы выяснили, каким боком я могу знать этих голландцев?

Он задает вопрос ван дер Квасту:

— Когда я мог с ними встретиться?

— Это я хотел бы спросить у тебя!

Тюре Нессен рассказывает мне, как он терзался в течение всего допроса. Он знал, что ван дер Кваст мучает Йонни Фаребринка совершенно напрасно, что весь допрос — всего лишь спектакль с заданной концовкой. И снова ему стало стыдно за то, что он полицейский.

Наконец ван дер Кваст, кажется, осознал, что перешел некую грань, и допрос переходит на собственную версию Фаребринка о том, что он делал в июле 1984 года.

— Как чувствовала себя Ингела в тот период — в июле месяце?

— Ингела была очень плоха, когда я освободился, потому что она кололась все то время, пока я загорал на нарах. Так что она почти дошла до ручки.

— Как у нее обстояли дела, в общем и целом?

— Ну, черт знает как, все наперекосяк.

— Происходили ли какие-нибудь особые события?

— Нет, ничего особенного.

Кристер ван дер Кваст оборачивается к Анне Викстрём. Настало время сообщить правду.

— Тогда расскажи, что мы обнаружили, — говорит он.

— В связи с тем, что мы собирали информацию о событиях того периода, нам удалось найти медицинскую карточку Ингелы в Южной больнице.

Больше ничего не нужно — Фаребринк моментально понимает, о чем говорит Викстрём. Он думал над этим много месяцев, но только сейчас событие ясно встает перед глазами.

— Да-да! Конечно же, — говорит он. — Когда с ней случился психоз!

— Угу.

— Да, точно, — продолжает он. — Это я прекрасно помню.

Все собравшиеся, затаив дыхание, слушают рассказ Йонни Фаребринка о психозе Ингелы. То, что он рассказывает, до мельчайших деталей совпадает с показаниями Ингелы. Он не имел возможности связаться с бывшей женой, поэтому никто не сомневается, что история правдива. Их совпадающие между собой рассказы вкупе с записью в карточке означают, что у Йонни стопроцентное алиби по поводу убийства на Аккаяуре.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.