Необычная ситуация на допросах

Необычная ситуация на допросах

Когда Томас Квик определился, что все-таки убил супругов Стегехюз вместе с Йонни Фаребринком, у следователей открылось второе дыхание.

Уже на следующий день Ян Ульссон отправился в Сундсвалль и повстречался с Сеппо Пенттиненом и Кристером ван дер Квастом для обсуждения дела. Пенттинен рассказал о допросах Квика, опустив, однако, самые странные подробности.

До этого момента следственная группа по делу Квика состояла из Сеппо Пенттинена и Кристера ван дер Кваста. Теперь же две следственные группы по делу об убийстве близ Аккаяуре объединились, и возникла «комиссия Квика» в рамках такой мощной организации, как Национальное управление криминальной полиции.

Руководитель следствия ван дер Кваст получил неограниченные ресурсы, возглавив первое в истории Швеции расследование дела серийного убийцы, а Пенттинен был откомандирован в Национальное управление с повышением до звания инспектора криминальной полиции. Национальное управление немедленно выработало оперативный план, по которому ответственными за оперативную работу назначались инспектора криминальной полиции Ян Карлссон и Стеллан Сёдерман.

Из группы по составлению психологического портрета преступника был выделен Ян Ульссон, который вместе с психиатром Ульфом Осгордом должен был проводить анализ совершенных преступлений. Ян Ульссон стал также криминально-техническим экспертом «комиссии Квика».

Начальником рабочей группы был назначен Ханс Эльвебру, руководитель «группы Пальме»,[36] откуда также был переведен опытнейший сыщик Тюре Нессен. Далее к группе присоединились инспектора криминальной полиции Анн-Хелен Густафссон и Анна Викстрём, а также эксперт-криминалист Леннарт Челландер из рабочей группы по судебной археологии при Национальном управлении криминальной полиции.

Короче говоря, «комиссия Квика» вобрала в себя самых квалифицированных следователей страны, которым предстояло взяться за дело Томаса Квика всеми профессиональными и научными методами, имевшимися в распоряжении полиции в то время.

Сеппо Пенттинен прибывает в Сэтерскую больницу около десяти утра 17 января 1995 года. Томас Квик ждет его в музыкальном зале — он уже принял такое количество бензодиазепинов, что запланированный четвертый допрос по Аккаяуре в опасности.

Пенттинен начинает с того, что пытается выяснить, почему Томас Квик и Йонни Фаребринк отправились к уединенному месту лесной стоянки, где голландцы поставили свою палатку.

— Йонни чувствует себя несправедливо обиженным этими людьми, — поясняет Квик.

Фаребринк якобы сказал, что мужчина вел себя нагло, и Квик подумал, что голландцы каким-то образом оскорбили его приятеля.

Утверждение Квика о том, что Йонни Фаребринк встречался с супругами Стегехюз до убийства, выглядит неубедительно. Поездка голландской пары реконструирована от Голландии до Швеции, а последние двое суток полиция расписала по часам.

Около десяти утра 12 июля супруги Стегехюз выехали по трассе Е45 на юг в сторону Йелливаре. Они заправили машину на заправке «Шель» в Скауло пятнадцать минут двенадцатого и продолжили свой путь в сторону национального парка «Стура Шёфаллет».

От «Стура Шёфаллет» они отправились обратно и сделали последнюю остановку, чтобы пофотографировать, в четырех милях к востоку от Аккаяуре. Из путевого дневника мы знаем, что они поставили свою палатку в 16.30.

Таким образом, встреча Йонни Фаребринка с голландцами до их приезда на Аккаяуре не могла иметь место, поэтому Пенттинен переводит разговор на другое и вместо этого начинает спрашивать про ножи, использовавшиеся при убийстве.

Квик настаивает на том, что он использовал тот странный охотничий нож, который нарисовал на первом допросе, в то время как нож Фаребринка был поменьше, с ручкой из оленьего рога.

Однако совершенно исключено, чтобы широкие лезвия этих двух ножей создали те раневые каналы, которые были обнаружены на телах жертв. Они возникли в результате ударов куда более узким ножом, лезвие которого имело ширину максимум 20 миллиметров.

Именно такое орудие убийства — нож для разделки мяса, принадлежавший самой паре, — было найдено на месте преступления. В протоколе вскрытия сказано, что им могли быть нанесены все имеющиеся у жертв раны. Для убедительности показаний Квика исключительно важно вставить этот нож в рассказ, и продолжение допроса показывает, как Пенттинену удалось этого добиться путем наводящих вопросов.

— А третий нож был? — спрашивает он.

— Мне кажется, что ножей было три, но я не уверен.

— Откуда в таком случае взялся третий нож?

— Йонни, — отвечает Квик.

Этот ответ Пенттинен не хочет слышать. Поэтому он переспрашивает:

— Что ты сказал?

— Наверное, у Йонни был, — повторяет Квик. — Или из палатки.

— Ты очень напряжен, когда говоришь, что третий нож мог быть из палатки.

То, что Квик «напряжен», в ситуации допроса означает, что он приближается к материалу, связанному с эмоциональным напряжением, — верным сведениям, которые зачастую слишком болезненны, чтобы о них говорить.

— Да, ясное дело, — соглашается Квик.

Квику становится так плохо при мысли о ноже голландской пары, что Пенттинену приходится сделать перерыв для отдыха и приема лекарств.

После перерыва Квик рассказывает, что нож он нашел в палатке.

— Зачем вы использовали его? — спрашивает Пенттинен. — Ведь у вас у каждого был свой нож.

Но тут Квик уже не в состоянии следить за нитью разговора. Ему дали слишком много лекарств, и он отключается.

— Такое ощущение, что ты меня не слышишь, — говорит Пенттинен.

Он спрашивает, не может ли Квик рассказать, куда они отправляются после убийства. Снова неуверенность.

— Для меня все осложняется тем, что осталось чувство, будто он подвез меня до Мессауре, или как ее там. Он привозит меня туда и высаживает.

То, что его высадили в деревне Мессауре, — еще одно важнейшее сведение, о котором Квик ранее не упоминал. Выговорив это название, он не в состоянии продолжать.

— Я вижу, что тебе, скорее всего, дали лекарства, и ты не в состоянии участвовать в разговоре. Или тебе плохо? — беспокоится Пенттинен.

— Мне плохо, — кивает Квик. — Лекарства — это не страшно…

Допрос продолжается после обеда.

— Мы обсуждали Мессауре, — начинает Сеппо Пенттинен. — Как она появляется в этом деле?

— Мы приезжаем в Мессауре под утро, — сообщает Квик. — У меня осталось четкое воспоминание, что я поздним утром сажусь на рейсовый автобус от Мессауре.

И Квик, и Пенттинен сомневаются, ходит ли от Мессауре рейсовый автобус. Как обычно, они продолжали за обедом обсуждать вопросы следствия.

— Мы говорили также, что ты посетил там какого-то человека, но тебе было сложно рассказывать об этом?

Квик подтверждает, что это так.

На следующем допросе Сеппо Пенттинен говорит, что посмотрел карту железных дорог и что до Мессауре рейсовый автобус не ходит.

— Он высаживает меня в Мессауре, и оттуда у меня осталось впечатление, что я сажусь на рейсовый автобус, но в этом я…

— Ты не уверен, — заканчивает Пенттинен. — А тот вариант с велосипедом, о котором ты начал рассказывать?

— Я не помню, чтобы я ехал на велосипеде от Мессауре, — качает головой Квик.

Допросы зачастую носят характер переговоров, где Пенттинен и Квик совместными усилиями пытаются найти решение, не противоречащее известным фактам.

23 января «комиссия Квика» собирается на совещание, и Стеллан Сёдерман делает обзор ситуации.

— В настоящий момент есть решение суда по делу об убийстве тысяча девятьсот семьдесят шестого года, относящемуся к полицейскому округу Питео, — поясняет он. — Период преступной деятельности составляет около тридцати лет, в настоящее время семь дел актуальны. По двум уже вышел срок давности, одно преступление было совершено в Норвегии.

Затем дискуссия немедленно переходит на щекотливый вопрос — роль в следствии Сеппо Пенттинена. Все присутствующие единодушны в том, что не годится иметь одного следователя, который проводит все допросы с Томасом Квиком. Тут Пенттинен разъясняет «совершенно экстраординарные условия», в которых проводится допрос. Участники совещания приходят к выводу, что необходимо подождать, прежде чем подключать к допросам кого-либо другого.

Неделю спустя «комиссия Квика» проводит второе совещание в здании Национального управления криминальной полиции в Стокгольме. Ян Ульссон, проведший анализ убийства близ Аккаяуре, вносит предложение провести реконструкцию, во время которой Квик покажет, как все происходило. Можно будет также проговорить данное дело с самим Квиком и судмедэкспертом Андерсом Эрикссоном, чтобы подтвердить или опровергнуть сведения Квика.

Обсуждается возможность проведения реконструкции в Аккаяуре по весне, а затем Пенттинен снова поясняет группе «необычную ситуацию при проведении допросов» в том, что касается Квика.

— Квик пытается вызвать в памяти вытесненные, глубоко запрятанные воспоминания и затем собрать фрагменты в некую последовательность событий. По словам психологов, для него это — часть переработки случившегося, необходимой ему, чтобы двигаться дальше.

Он рассказывает также о роли в следствии мнемоэксперта Свена-Оке Кристианссона и о том, что тот регулярно встречается c Квиком.

Проведя четыре года в Сэтерской больнице, Томас Квик растерял все контакты вне судебной психиатрии и правоохранительных органов. Все его человеческое общение сводится к полицейским допросам и психотерапевтическим беседам об убийствах и насилии. Он полностью отрезан от обычного мира.

Редкие и немногословные отметки в карточке показывают, что в начале 1995 года Квик чувствовал себя все хуже, в то время как ему назначались все большие дозы бензодиазепинов, дававшие все больше побочных эффектов.

Вот некоторые цитаты из карточки.

«26 января 1995 года

Приступ страха в курилке, не может уйти оттуда. Гипервентиляция, спазмы во всем теле. Дышит в бумажный пакет. С помощью персонала его довозят до комнаты на кресле-каталке, там он ложится на кровать. Назначена клизма со стесолидом, 2 шт. по 10 мг».

«18 февраля 1995 года

В 16.00 у Томаса начинается приступ страха. Он сидит в курилке и кричит: „Я не выдержу! Я не выдержу!“

Внезапно Томас вскакивает со стула и выбегает на лестницу, где ударяется головой в стену.

Томас несколько раз пытается удариться головой об пол. […]

Он настолько неустойчиво стоит на ногах, что не может идти и ползком добирается до курилки. Докурив, он хочет вернуться в свою комнату, но идти не может, падает на пол у дверей кабинета. Я и еще один сотрудник прикатываем стул на колесиках, стоящий в ординаторской, и сажаем его туда».

«21 февраля 1995 года, главврач Эрик Калль

В последние дни состояние пациента ухудшилось. Вчера он получил письмо от родителей одной из жертв, которые хотели знать, что случилось с их сыном. Пациент обдумывал, стоит ли продолжать. Однако решил все же продолжить процесс».

Жизнь Томаса Квика превратилась в замкнутый круг с приступами страха, стремлением к смерти, постоянным приемом лекарств и непрестанными разговорами об убийствах и насилии — день за днем, месяц за месяцем, год за годом.

2 марта Биргитта Столе делает резюме терапии за тот период, к которому относятся приведенные выше цитаты из карточки.

«После процесса в Питео мы продолжаем нашу работу по рассмотрению прежних ситуаций и того, как они воплощались во взрослом возрасте. Это происходит параллельно с полицейскими допросами. Возникли новые воспоминания, в которых насилие обращено на взрослых. Эта информация передана полиции и прокурору для дальнейшего изучения.

Томасу заявлено, что он является подозреваемым в убийстве, произошедшем в окрестностях Йелливаре в 1984 году.

Книга брата Стена-Уве о Томасе вызвала мощный резонанс. Одновременно это привело к тому, что сам Томас получил доступ к своим воспоминаниям, в которых брат подвергал его жестокому насилию в течение всего детства.

В течение осени Томас совершил две попытки самоубийства, так как страх и тоска вызвали желание умереть и избежать тех страданий, которые причиняют ему психотерапия и допросы».

Биргитта Столе подчеркивает, что она как психотерапевт «находится в тесном контакте с отделением по поводу его текущего психического статуса». Несмотря на тяжелые приступы страха у Квика, стремление к смерти и прием лекарств, Столе утверждает, что психотерапевтический процесс развивается позитивно.

«Образы и фрагменты воспоминаний, возникающие на сеансах психотерапии, все более проясняются, и обстоятельства убийств становятся все отчетливее. Произошло развитие и углубление способности к контакту — как в отношении собственной жизненной ситуации, так и в том, как он действовал во взрослом возрасте. Идет также развитие более глубокого контакта с тяжелыми чувствами, такими, как ненависть и ярость, а также отчаяние и вина по поводу того, чему он подверг других людей. […]

За счет открытости Томаса и готовности поделиться своими исключительно тяжелыми переживаниями наши психотерапевтические контакты все больше укрепляются».

Через пару часов после того, как Биргитта Столе описала положительную динамику психотерапии, в карточке была сделана более соответствующая моменту запись медсестры.

«19.30. В течение вечера у Томаса постоянные острые приступы страха. Поставлена клизма со стесолидом, 2 шт. по 10 мг ректально.

Говорит, что у него нет сил больше жить.

Назначено круглосуточное наблюдение».

Поздно вечером 12 марта в доме у заместителя начальника полиции лена Бертиля Столе зазвонил телефон. Мгновенно разобравшись, что кто-то из пациентов его жены очень некстати получил номер их домашнего телефона, он крикнул в сторону спальни:

— С тобой хочет поговорить какой-то сумасшедший! Он говорит, что его зовут Эллингтон.

Его жена, протирая глаза, потянулась к трубке.

— Стюре, это Биргитта, — сказала она.

В трубке послышался театральный издевательский смех:

— Это Эллингтон, и я хочу поговорить с уважаемым терапевтом.

Биргитте Столе показалось, что тягучий голос ей знаком.

— Стюре!

Задним числом Биргитта Столе записала этот разговор, снабдив его собственными комментариями в скобках.

«— Стюре лежит в своей кровати и мучается страхами. (Смеется.) Ты веришь в его страхи и его истории. Он просто манипулирует тобой.

— А кто ты?

— Я Эллингтон, мы встречались пару раз. (Смеется.)

(Здесь у меня возникает ощущение, что звонит Стен-Уве. Я привыкла общаться со Стюре, а со Стеном-Уве — нет. Он сообщает о своем презрении к Стюре, который слабак, мучается страхами. И к терапии — тем, что называет меня терапевтом.)

Эллингтон продолжал:

— Я расскажу о поездке в Норвегию.

(Теперь я понимаю, что это Стюре в образе Эллингтона. Я намерена выслушать, что он хочет мне сказать, и попытаться установить контакт со Стюре.)

— Патрик и я. Мы едем в Осло. Поблизости, незадолго до… (Снова начинает смеяться.)

— Я манипулирую им, и мне удается (триумф в его голосе по поводу собственной силы и власти) заставить Патрика выйти из машины. (Снова смеется.) Он выходит из машины, и он убивает мальчика. Это он убивает мальчика! Он сам этого хотел. А я заставляю его это сделать.

(Переходит на тихий плач. Я слышу, как Стюре шепчет в трубку: „Биргитта!“ Понимаю, что я должна установить контакт со Стюре, помочь ему стать четче, сильнее в своих отношениях с Эллингтоном.

Голос Эллингтона рычит на заднем плане, а Стюре начинает говорить со мной, и я вижу, что он вернулся в самого себя.

Прочтя записи Биргитты по поводу этого телефонного разговора, Маргит Нурель пришла в восторг от того, что Эллингтон проявился за пределами психотерапевтического кабинета. В рукописи книги о Томасе Квике она анализирует содержание этого странного события.

«Когда Эллингтон вливается в конкретный образ и пытается, хотя и безуспешно, вернуть себе власть путем презрения к Стюре и его слабости, происходят две вещи. Во-первых, Стюре впервые в жизни достигает постоянства объекта. „П“ и Эллингтон — одно лицо. Вполне понятная потребность, существовавшая до этого: сохранить „П“ как образ того, кому Стюре нужен, для кого Стюре все же что-то значит и кто временами мог защитить Стюре от еще более опасной „М“, — все же именно спасительная рука „П“ вытащила Стюре из полыньи. В отношении к „П“ вплоть до убийства Симона существовали некие рамки предсказуемости, которые описывает сам Стюре. Из опыта ему была хорошо известна последовательность событий, и он мог заранее предсказать, когда у „П“ настанет семяизвержение, боль прекратится и „П“ снова станет добрым: уронит несколько сентиментальных слезинок, похлопает Стюре по животу, скажет о том, как любит своего мальчика, пойдет на кухню и даст Стюре брусничного варенья, молока или еще чего-нибудь. С момента убийства и расчленения зародыша — как выяснится потом — эти рамки предсказуемости полностью рухнули. Стюре не без оснований стал испытывать невыносимый страх, что „П“ может поступить так же и с ним самим. Само собой разумеется, что именно так Стюре воспринял ситуацию, когда мать напрямую обвинила его в смерти плода: „Смотри, вот результат того, что ты наделал!“ Однако еще один момент, который происходит, когда Эллингтон полностью обретает контуры законченного образа, — его власть нарушается. Он записал номер телефона Биргитты, психотерапевта Стюре. Он звонит ей, и после нескольких минут разговора с Эллингтоном Биргитте удается установить контакт со Стюре и объединиться с ним против Эллингтона. […] Вскоре после этого „М“ — Нана — также обретает форму. Правда, это более жуткое впечатление, так как она с младенчества Стюре воплощала в себе злобу, а впоследствии — смерть. Единственный период, когда это было не так, — период пребывания в матке, где Стюре к тому же был не один, поскольку у него была сестра-близнец».

Данный текст является ознакомительным фрагментом.