Брэд Торгерсен Помощник Капеллана

^{Иллюстрация Сергея ШЕХОВА}

Я подливал масло в глиняные лампы у алтаря, когда в фойе возник богомол. На мгновение он замер, шевеля усиками и изучая прихожан, сидевших на грубых, вытесанных из камня скамьях. Давненько мне не доводилось видеть здесь богомолов: теперь, когда мы надежно изолированы за Стеной, чужие перестали лезть в наши дела.

Как и у всех его сородичей, грудная клетка богомола врастала в биомеханическое «седло» его мобильного диска. Вот только на диске не имелось ни оружия, ни даже каких-либо отверстий, что для Чистилища — настоящая редкость. Заметив незваного гостя, все люди повернули головы, и в глазах вспыхнула застарелая ненависть.

— Я буду говорить со священником, — произнес богомол, вернее, динамик на его диске. Зловещие челюсти даже не шевельнулись. Техническую начинку диска мозг контролировал напрямую.

Увидев, что никто не собирается уходить, богомол принялся летать по проходу капеллы. Диск издавал тихое гудение.

— Наедине, — добавил он, придав своему искусственному голосу некое подобие командного тона.

Люди повернулись ко мне, а я посмотрел на богомола, прикидывая возможные варианты. Затем кивнул своей пастве, и верующие неохотно поднялись, забирая с собой четки, кресты и библии. Никто так и не промолвил ни слова. Да и что они могли сделать? Богомолы правили Чистилищем так же, как Люцифер — адом.

Я ждал, стоя у алтаря.

— Ты служащий? — спросил гость.

— Капеллан умер. Я его ассистент. Бывший.

— Нам надо поговорить.

Я пытался понять, почему мой собеседник не вооружен.

— Чем могу помочь?

— Хочу понять сущность, которую вы именуете Богом.

Я уставился на чужого, прикидывая, не шутит ли он.

— Понять Бога, — медленно произнес я, — может не каждый. Для этого нужно… развить определенные навыки.

— За этим они приходят сюда. Чтобы ты их учил.

Это заявление смутило меня, заставив слегка покраснеть. С тех пор как я построил капеллу, прошел год. Со времени нашего неудавшегося вторжения, закончившегося пленом, — два года. И за все это время мне довелось прочитать лишь одну проповедь. Я ведь не проповедник. Я построил капеллу, потому что об этом меня попросил капеллан перед смертью. И еще потому, что я понимал: мужчинам и женщинам, которые приземлились на Чистилище, сражались здесь, проиграли и в итоге сделались пленниками, действительно нужна эта капелла. Когда флот улетел обратно на Землю и от дома нас отделила пропасть, сложившаяся из тысяч световых лет, у нас осталось не так уж и много. Теперь мы можем лишь обращаться к Нему.

— Я никого не учу, — осторожно ответил я, взвешивая каждое слово и прислушиваясь к своему страху, — но предоставляю место для тех, кто приходит слушать.

— Ты намеренно говоришь загадками, — упрекнул меня богомол.

— Я не хотел никого обидеть. — Оправдываясь, я в то же время ненавидел подобострастные нотки в собственном голосе. — Просто меня никогда этому не учили. Я же всего лишь помощник.

— А кого тогда слушают люди?

— Свои души, — ответил я.

Богомол широко распахнул челюсти, острые зубы завибрировали, показывая крайнее раздражение. Я с ужасом смотрел в пасть самой смерти, вспоминая, как многие наши солдаты погибли от таких челюстей. Меня пробрал озноб. Капеллан часто называл богомолов бездушными. Тогда — до приземления — я счел это метафорой. Теперь же, когда передо мной распахнул челюсти монстр, это определение показалось вполне подходящим.

— Души, — повторил чужой. — Это понятие ставило нас в тупик уже дважды.

— Вот как?

— Нам попадались еще два разумных вида — птицы и амфибии.

Еще два вида… кроме самих богомолов?

— И что же они говорили о Боге?

— О богах, — поправил меня собеседник. — Мы уничтожили цивилизации прежде, чем успели собрать данные об их верованиях.

— Уничтожили… — пробормотал я, надеясь, что богомол не заметит дрожи в моем голосе.

— Да. Сотни лет назад, во время Третьей экспансии Великого Гнезда. Тогда мы считали себя единственными носителями разума и не имели опыта подобных контактов. Родные миры этих птиц и амфибий понравились Кворуму Патриархов, поэтому их аннексировали, очистили от конкурирующих видов и сделали крупными населенными центрами.

Я старался запомнить как можно больше: вряд ли кому-либо из людей доводилось слышать эту историю. Мне вспомнились погибшие ребята из военной разведки, которые отдали бы все свое жалованье за десятки лет, лишь бы получить информацию, свалившуюся на меня в этой ветхой самодельной церквушке.

Внезапно меня осенило:

— Вы не солдат.

Богомол сомкнул челюсти.

— Разумеется.

— Тогда кто же? Ученый?

Чужой обдумал это слово — вернее, его перевод, каким бы он ни оказался, — и взмахнул шипастой конечностью.

— Наиболее подходящий термин — профессор. Я исследую и учу.

— Понятно, — вымолвил я, внезапно осознав, что впервые сталкиваюсь с богомолом, не являющимся профессиональным убийцей. — Значит, вы изучаете человеческую религию.

— Не только вашу, — ответил чужой, подлетая ближе. — Я хочу узнать больше об этой… душе. Она и есть Бог?

— Возможно… и в то же время не совсем. Душа — то, что находится внутри нас, мы ощущаем ее, когда знаем, что Бог обратил к нам свой взор.

Капеллан наверняка устроил бы мне нагоняй за столь неуклюжее определение. Никогда не умел облекать понятия в слова, а если все же пытался, то сам не понимал, о чем говорю. Собеседники мои в результате понимали и того меньше. К тому же рассказывать о Боге насекомому — все равно что описывать красоту симфонической музыки газонокосилке.

Зазубренные конечности профессора задумчиво потерлись о диск.

— А во что верите вы? — спросил я.

Конечности замерли.

— У нас нет религии, — ответил он.

— Никакой?

— Мы не обнаружили ни бога, ни души, — произнес профессор и вновь раскрыл челюсти, демонстрируя свое раздражение. — И птицы, и амфибии — все посвящали богам целые дворцы. Океаны и континенты вступали в войну, чтобы доказать превосходство своего бога. А потом пришли мы и уничтожили их всех, вплоть до последнего птенца и головастика. Их плавающие и летающие боги превратились в записи, сохранившиеся в Архиве Кворума, а мне только и остается, что скитаться по этой пустынной планете да допрашивать особь, которую даже не учили отвечать на подобные вопросы.

Движения профессора выдавали крайнее раздражение, граничащее с гневом, и я невольно отступил, прижимаясь к алтарю. Ожидая молниеносного нападения, я представлял, как богомол вспорет мне брюхо или перегрызет сонную артерию. Я видел много таких смертей, знал, как эти насекомые наслаждаются бойней. Несмотря на все их техническое развитие, богомолы по-прежнему испытывали свойственный хищникам животный восторг, когда доводилось разделаться с добычей в рукопашном бою.

Заметив мою реакцию, профессор отлетел от меня на полметра.

— Прости меня, — произнес он. — Я пришел сюда, ожидая услышать ответы из надежного источника. Ты не виноват в поведении старейшин Кворума, которые сперва уничтожают и лишь потом начинают изучать. Мое время ограничено, а узнать нужно так много.

— Вам придется уйти?.. — произнес я с полувопросительной интонацией.

Несколько секунд профессор красноречиво молчал.

— Скольким из нас уготована смерть? — спросил я, сглатывая застрявший в горле комок.

— Всем, — ответил чужой.

— Всем? — повторил я, хотя и понимал, что слух меня не подвел.

— Да, всем. Когда я узнал, что Кворум приказал очистить эту колонию от конкурирующих видов, — перед началом Четвертой экспансии, направленной на остальные ваши миры, — я понял, что времени осталось в обрез. Нужно изучить эту вашу веру, пока еще есть время.

— Но мы же не представляем для вас угрозы, — пробормотал я. — Все, кто живет на Чистилище, безоружны, мы не можем причинить вам вреда. Для этого есть Стена.

— Я вернусь завтра, чтобы познакомиться с религией твоих посетителей, — сказал богомол, после чего развернулся и полетел к выходу.

— Мы не опасны! — крикнул я вслед, но профессор уже скрылся из вида.

* * *

Той ночью я так и не сомкнул глаз, думая о том, что с нами будет. После вторжения нас осталось примерно шесть тысяч. В основном мужчин, но попадались и женщины, а с недавних пор начали появляться и дети. Мы жили в засушливой холмистой долине, окруженной со всех сторон мутной энергетической завесой, уходившей в невообразимую высь и терявшейся в небе. Дождь, ветер и снег свободно проникали сквозь Стену, но каждый человек, прикасавшийся к ней, тут же превращался в пепел.

— Поле выборочного подавления ядер, — говорил мне один из прихожан, бывший пилот. — Та же самая штука, которой они прикрывают свои корабли на орбите. Через нее не проникают ни наши ракеты, ни снаряды из пушек. Мы дорого заплатили за это знание.

Теперь богомолы, похоже, собирались закончить начатое. Утром с северных скал налетел порывистый ветер, который принялся хлопать кривыми ставнями моей капеллы. Такое случалось нередко. Чистилище по большей части покрывали пустыни, и пригодными для жизни считались только высокогорья. Я не раз спрашивал себя, почему богомолы сражались за эту планету и почему люди пытались ее захватить?

После завтрака ко мне зашли лишь несколько человек. Я зажег масляные лампы у алтаря и попытался выдавить из себя подобие улыбки, но эта попытка закончилась неудачей. Профессор появился перед обедом, привлекая к себе все те же ненавидящие взгляды. На этот раз он сразу подлетел к алтарю, развернулся и оглядел прихожан. Некоторые из них смотрели на него, другие — на меня, и в этих взглядах читался немой вопрос: «что за святотатство?».

Молитвы умолкли. Кое-кто поднялся и вышел.

— В чем дело? — поинтересовался профессор, пока я грыз хлеб из местных кореньев и запивал его похлебкой. Люди приспособились к местной фауне — конечно, ее представители маловаты, да и по вкусу далеки от цыпленка, но к этому привыкаешь, когда нехватка белка начинает доводить до отчаяния. Хорошо, что хоть соль не являлась на Чистилище дефицитом.

Я посмотрел на богомола и ткнул пальцем в дверь, за которой находилась моя комната. Чужой последовал за мной.

Сквозь щели в окне проникал свет. Летающий диск тихо гудел.

— Вы вообще ничего не смыслите в религии, так ведь?

— Именно так, — подтвердил профессор.

— Люди, приходящие сюда, хотят оказаться подальше от вас. Вдали от злобы, гнева, отчаяния.

Богомол смотрел на меня и молчал.

Я вздохнул и потер глаза, пытаясь найти нужные слова, способные проникнуть сквозь его холодную бесчувственность.

— Бог — это тепло, надежда, возможность увидеть будущее, в котором нет боли. А ваше появление здесь напоминает об этой боли, и поэтому вас ненавидят. Эта капелла — единственное место, в котором люди могут на минуту, всего на минуту, отгородиться от мира и испытать покой. А вы не даете им даже такой малости.

— Я не мешал им заниматься своими делами, — ответил профессор.

— В молитве важны не конкретные действия, а ощущения. Ваше пребывание здесь… мешает. Не позволяет раскрыть душу… Вчера вы сказали мне, что все мы умрем, но я не сообщил эту весть. Очевидно, мы не можем ничего изменить, даже если очень захотим, а раз так, то людей это только расстроит. Но те, кто пришел сюда сегодня, видят, что я обеспокоен. А я не могу понять, почему вы вообще оставили нас в живых, когда наш флот улетел.

— Некоторые из нас испытывали любопытство, — ответил профессор. — Люди — лишь третий найденный нами разумный вид, хотя мы обыскали и колонизировали уже тысячи звездных систем. Как я уже говорил, мы уничтожили первые два вида, не подумав как следует. На этот раз мы решили не повторять ту же ошибку.

— То есть мы нужны вам живыми лишь до тех пор, пока представляем научный интерес? — уточнил я.

— Вы первыми напали на нас, человек.

— Нет, — опроверг я. — Когда наши колонисты высадились на Великолепии и Новой Америке, там не заметили никаких признаков жизни. Люди не подозревали о вашем существовании, пока вы не уничтожили наш колониальный флот на орбите. И мы бы вообще ничего не узнали, если бы два патрульных корабля не успели уйти. А вы здорово просчитались, отпустив их, потому что потом, когда наши вернулись, они вышибли из вас дурь.

Профессор раскрыл рудиментарные крылья, показывая, что разговор его забавляет.

— Не вижу ничего смешного, — заметил я.

— Ты знаешь, что произошло с шестью нашими колониями, атакованными вашим флотом в ходе так называемой карательной экспедиции?

— Мы надрали вам задницу!

— Нет, помощник капеллана. Мы уничтожили ваш флот. Этими мирами по-прежнему владеем мы, как и многими другими, некогда считавшимися вашими.

— Вранье, — пробормотал я, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Если тебе сказали, что те атаки удались, лжецом стоит называть не меня. Взгляни на то, что происходит здесь, на этой планете. Насколько вам повезло? Почему ты думаешь, что в других мирах вам повезло больше?

Я искал глазами оружие. Хоть какое-нибудь…

— Наша наука, по сравнению с вашей, ушла далеко вперед. Открытие прыжкового двигателя — всего лишь первый, самый легкий шаг к настоящим технологиям. К счастью, мы способны защититься от вашей жестокости и собираемся навсегда очистить Вселенную от нее.

Профессор умолк, только сейчас заметив мое состояние.

— Ты тоже меня ненавидишь.

— Да.

— Я чувствую это. Ты бы убил меня, если бы тебе представилась такая возможность.

— Да, — подтвердил я. К чему отрицать очевидное?

Диск опустился ниже, и его обладатель посмотрел мне прямо в глаза.

— Послушай меня, помощник капеллана. Уничтожение твоего вида планирую не я и не мои коллеги. Старейшины Кворума видят в вас зверей. Заразу, распространение которой необходимо пресечь. Они рассматривают вас как сущность, подлежащую уничтожению. Но есть и другие, очень немногие, кто думает иначе. Мы в школах полагаем, что в вас есть нечто большее. Чувства… недоступные нам.

— Не понимаю, — сказал я, все еще желая отыскать оружие.

— Это место, — богомол широко взмахнул крыльями и конечностями, — есть концепция, которая кажется нам совершенно абсурдной. Дом для вашего Бога. Вы приходите сюда, чтобы услышать, как он говорит с вами без слов. Это безумие. Но мы помним птиц и амфибий, помним их культуры. Мы совершили большую ошибку, когда уничтожили их, не попытавшись понять, в чем их отличие, что ими движет.

— Наша вера пугает вас, — понял я, испытав крошечный прилив гордости.

— Да, — признался профессор.

— Это хорошо.

— Ты отказываешься мне помогать?

— А чего мне терять?

Профессор молчал с минуту, а после развернулся и улетел. Капелла к тому времени полностью опустела.

* * *

Прошла неделя, но богомол так и не вернулся. Я по-прежнему молчал о нашем приговоре, считая, что эта новость принесет больше вреда, чем пользы. Мы ведь не можем проникнуть сквозь Стену, и у нас не осталось машин, способных перенести нас через нее. Будет лучше, если все останется как есть, чтобы конец пришел неожиданно.

В капеллу несколько раз заходили бывшие офицеры, желавшие выяснить, о чем я говорил с богомолом. Многие давно уже плюнули на все эти звания и должности, но не все. Оставались стойкие духом, уверявшие, что флот освободителей уже на подходе и нужно лишь набраться терпения и сохранять дисциплину. К счастью, их не хватало, чтобы подчинять себе всех остальных, поэтому я просто рассказал им, что мог, стараясь изъясняться односложно, и они ушли, решив, что ничего важного не произошло.

Как-то ночью меня разбудил звук голосов — двух человеческих и одного механического, смутно знакомого. Я поднялся с койки, тихо подошел к двери и выглянул. Профессор разговаривал с двумя незнакомцами: мужчиной и женщиной.

— И что же дает крещение? — спрашивал богомол.

— Оно смывает грех, — ответила женщина.

— А что есть грех?

— Неправильный выбор, — ответил мужчина.

— Ошибки, — произнес профессор.

— Да, — подтвердила женщина. — Все мы допускаем ошибки. Все мы — дети Бога. Вот почему всем нам нужно Его прощение.

— И для этого служит крещение в воде? — уточнил профессор.

— Да, чтобы начать с чистого листа. Тогда человек становится частью общины.

Профессор неожиданно развернулся и посмотрел на дверь.

— Помощник капеллана, присоединись к нам.

Я вышел на свет, ежась от холода и пытаясь понять, сколько же сейчас времени. Собеседники богомола улыбнулись мне и вернулись к разговору.

— Как видите, никто не лишен Его любви. Даже вы.

Усики профессора иронически изогнулись.

— Ваш Бог любит меня?

— Он не только наш Бог, — пояснил мужчина. — Он Бог для всех: и для нас, и для вас.

— Прошу прощения, но капелла ночью закрыта, — мягко заметил я.

— Мы знаем, — ответила женщина. — Мы разговаривали с профессором в своем доме, но он привел нас сюда, чтобы поговорить с вами.

— Помощник капеллана, почему ты не сказал мне, что у вашего Бога есть множество разновидностей?

— Разновидностей? — переспросил я зевая.

— И форм. Одно божество, много форм. Бог этих людей сделан из золота и прижимает к губам трубу.

— Это не Небесный Отец, — напомнила женщина. — Это ангел Мороний.

Ах, вот в чем дело. Я понял. Профессор добрался до мормонов.

— Так вот где вы провели эту неделю? — спросил я. — Общались со «Святыми последнего дня»?

— Я посетил каждую религиозную общину в этой долине, — ответил профессор. — Похоже, они служат различным божествам. Сегодня вечером я посетил мормонов. Они вам не нравятся?

— Скажем так, я не могу сказать, что они мне симпатичны.

Прежний капеллан до самой смерти оставался ярым баптистом и никогда особенно не задумывался об идеях Джозефа Смита. Может, он и любил людей, но разговоры о так называемом «пророке» — полная чушь. Сам я с мормонами почти не пересекался: у них имелась своя церковь, у меня — своя, мы жили на противоположных концах долины, и всех это устраивало. Так зачем же профессор притащил их сюда?

— Нам лучше уйти, — заметил мужчина, почувствовавший мои настроения.

Я проводил их и вернулся к освещенному лампами алтарю.

— Я выяснил многое, — сказал профессор, указывая на алтарь. — Здесь изображены различные религиозные символы. Звезда — для иудеев. Крест используется многими разновидностями христианства. Звезда поменьше рядом с полумесяцем — для мусульман. Смеющийся толстый человек — божество буддистов.

— У буддистов нет Бога в том смысле, в каком его понимают христиане, мусульмане или иудеи.

— Но в стенах этого здания вы являетесь представителем их всех, так?

— Так поступал капеллан. А я просто содержу здание в чистоте, чтобы каждый желающий мог прийти сюда днем. Это называется, простите за длинное слово, многоконфессиональность.

— Мормоны не приходят сюда?

— Обычно — нет.

— Вы боретесь с ними за последователей?

— Что?

— Борьба за приверженцев той или иной религии являлась важной частью общественной жизни для птиц и амфибий.

Я вспомнил о кровопролитных религиозных войнах, некогда сотрясавших Землю, и задумался, «очистили» ли уже богомолы наш мир так же, как миры наших предшественников.

— Это случалось, — подтвердил я. — Но не здесь. Нас слишком мало, и бороться практически не за что.

— Когда я заглянул в мечеть, мусульмане назвали меня дьяволом.

Я слегка улыбнулся.

— Бывает. Они считают порождением зла всех, кроме мусульман. А иногда и других мусульман.

— Тогда почему в твоем доме есть их символ?

— Не все мусульмане ходят в мечеть. Некоторые порой заходят сюда.

— А мормоны не заходят?

— Послушайте, я не знаю, кому поклоняются люди, посещающие эту капеллу. Не вывешиваю табличек с приглашением для сторонников какой-то веры. Если человек заглядывает ко мне несколько раз подряд, я обычно заговариваю с ним и узнаю, кому он верит. Но некоторые люди просто молчат. Они заходят, садятся, а происходящее в их умах и сердцах — не мое дело.

— Тогда как же люди присоединяются к твоей церкви?

— У меня нет никакой церкви. Само здание, оно… это еще не вера. Просто так получилось, что моя капелла служит нескольким религиям сразу. Другие — мечеть, синагога, буддийский храм — предназначены только для одной «разновидности».

— Великолепно, — промолвил профессор.

— Какая же срочность заставила вас протащить парочку мормонов через всю долину посреди ночи, чтобы поговорить со мной?

— Завтра я приведу сюда своих студентов. Я уже получил разрешение от мормонов и буддистов. Поскольку в мечеть меня не пустили, я прошу разрешить моим студентам бывать здесь, чтобы они смогли изучить мусульманство и иудаизм. И любые другие виды религий, которые вы сможете им показать.

— Как насчет индуизма? — предложил я.

— Я не видел зданий, посвященных индуизму.

— Здесь есть и сторонники этой религии, хотя их немного.

— В таком случае мы хотели бы познакомиться с ними.

Черт, где же капеллан, когда он так нужен? Ему бы понравилась такая возможность: принести свет врагу, проповедовать Закон Божий инопланетным варварам. Но капеллан умер, а я застрял на этой планете. До сих пор мне хватало моих скромных познаний об основных религиях Земли, но этим все ограничивалось. Я подозревал, что рассказывать богомолам о конфессиях, в которых я сам едва разбираюсь, — плохая идея.

В любом случае, сначала я хотел услышать ответ на свой собственный вопрос:

— Почему я должен помогать вам, если ваш народ собирается уничтожить нас?

Профессор задумался.

— Хороший вопрос, помощник капеллана.

— Итак?

— Если рассуждать логически, то ответ следующий: у тебя нет причин нам помогать.

— А что если я скажу: иди к своим богомолам — к этому вашему Кворуму — и убеди их пощадить нашу долину. Даже не так: убеди их отложить Четвертую экспансию. Только тогда мы будем сотрудничать — и точка.

Судя по жестам профессора, мои слова застали его врасплох.

— Я ученый, а не политик, — сказал богомол. — Ты просишь о том, что я не могу обещать и, возможно, не сумею даже попытаться исполнить.

— Ты говорил, что многие богомолы хотели избежать этой вашей распространенной «ошибки», когда вы сначала всех убиваете, а только потом пытаетесь понять. Может, стоит попробовать убедить их? Насколько сильно их влияние?

— Ты просишь невозможного.

— Но у тебя и твоих единомышленников наверняка должно быть достаточно рычагов, чтобы по крайней мере заставить Кворум подумать дважды, не так ли?

Профессор загрохотал конечностями по диску.

— Нет, помощник капеллана, я не могу этого сделать.

— Тогда я не буду тебе помогать. Обращусь к представителям всех церквей и расскажу им о ваших планах. Тогда вы ничего больше не узнаете о религии.

— Ты снова отказываешься мне помогать, — констатировал он.

— И снова должен напомнить, что терять мне нечего. А ты можешь сказать о себе то же самое?

Богомол пялился на меня, слегка раскрыв рот. Судя по усиленной циркуляции голубой влаги под его панцирем, я заставил его здорово понервничать. Он думал, я буду подчиняться, а не торговаться.

— Это потребует времени, человек, — наконец произнес он.

— У меня сколько угодно времени. Прямо до смерти.

Профессор повернулся к алтарю и долго смотрел на него, пока отблески затухающих ламп плясали по диску.

— Задача не из легких, — сказал он, колеблясь. — Если я вернусь со своими студентами, ты поймешь, каков наш ответ.

— А если ты не вернешься? — спросил я.

— Тогда и это послужит ответом.

Когда последняя лампа погасла, он улетел, оставив меня в холодной тьме.

* * *

Прошла неделя. Затем месяц. На Чистилище не существовало времен года — ни весны, ни лета, ни осени, ни зимы, только более теплое и более холодное время, совпадающее с ростом и увяданием растительности в нашей долине.

Бывшие офицеры вновь приходили допрашивать меня, затем меня навещали представители разных конфессий. Все они хотели знать о наших с профессором разговорах. Я выкручивался, как мог, скрывая главную новость, которую по-прежнему не решался разглашать, — и жизнь продолжалась.

Два месяца. Три месяца. Мой страх перед неизбежным концом рос день ото дня. Профессор не назвал никаких сроков, поэтому я не мог знать: то ли дело затягивается благодаря его стараниям, то ли песчинки в пресловутых песочных часах отмеряют наши последние дни. Поскольку богомол не возвращался, я подозревал, что все мои робкие надежды напрасны, и готовился встретить судьбу, какой бы она ни оказалась.

Тем временем слухи о моих разговорах с профессором распространились по долине, и число прихожан существенно выросло. Я не знал, хорошо это или плохо, но по крайней мере испытывал благодарность за увеличившееся число пожертвований, которые люди оставляли в коробке у входа. Проповеди я по-прежнему не читал, поскольку абсолютно не представлял, что сказать людям. Я просто содержал капеллу в чистоте, расставлял предметы на алтаре в нужном порядке и приветствовал всех, кто ко мне приходил.

Когда миновал местный год, равнявшийся приблизительно полутора земным, я уже начал задумываться, не выдавал ли себя за профессора какой-нибудь местный псих. Если такие попадаются среди людей, почему бы им не оказаться и среди богомолов? В конце концов, его интересовала религия, и он не предоставил никаких доказательств истинности своих слов. Возможно, он помешался на разного рода эсхатологических мифах и наплел мне небылиц.

Первым признаком неизбежного конца стали рассказы фермеров о движении Стены. Поначалу она перемещалась медленно, всего на несколько сантиметров в день. Затем отведенная нам площадь стала сужаться быстрее. Однажды я сам дошел до границы нашего маленького мирка и увидел, как завеса плавно плывет над землей — бесшумная и смертоносная.

Люди тут же ударились в панику, а на меня, напротив, снизошел странный покой. По крайней мере, я получил ответ. Профессору не удалось переубедить своих сородичей, и мне, видимо, суждено стать свидетелем конца человеческой расы на этом высушенном куске камня в забытом уголке освоенной части Галактики.

Капелла заполнилась до отказа, и мне пришлось разрешить людям оставаться на ночь. Да и кто я такой, чтобы отказывать им в такие-то времена? Каждый мог находиться внутри сколько угодно — если только не прибавлял мне работы, оставляя после себя мусор.

Когда Стена подступила к самому краю долины, в капеллу набилось больше людей, чем она могла вместить. Я уже начал тревожиться, как бы страх в толпе не привел к кровопролитию, но большая часть прихожан разделяла мои настроения: спокойные и тихие, они пытались достичь гармонии со Вселенной прежде, чем их жизнь придет к своему неминуемому концу. К тому же каждый из нас, наверное, хотел освободиться, ведь с тех пор, как мы спокойно гуляли по своему миру и чувствовали себя его полноправными хозяевами, прошли годы. А жить в долине под пятой богомолов — будто похоронить себя заживо.

Что ж, теперь все закончится.

* * *

Когда Стену стало видно уже с порога капеллы, люди начали сдаваться один за другим. Мои прихожане, другие жители долины — все, кто просто устал от ожидания и решил покончить с этим раз и навсегда. Я научился выделять таких людей из толпы: они вставали и тихо выходили наружу, а на их лицах появлялось выражение безграничного покоя. Так они шли, неторопливо, без спешки, прямо в Стену. Затем мы видели вспышку, и человек превращался в распадающееся облако углерода. Я слышал, что другие церкви стали бороться, ведь самоубийство — великий грех, и те, кто исчезал в Стене, осуждены на вечные муки.

Так говорили в других церквях, но я не разделял эти взгляды. Не хотелось мне верить в Бога, проклинающего тех, кто выбрал свободу. Особенно с учетом того, что нам в любом случае оставалось недолго. Я и сам пару раз задумывался: может, и мне стоит просто встать, выйти и покончить со всем? Но как же моя паства… Они нуждались в капеллане, поэтому я просто наблюдал, как Стена приближается, а по ночам видел странные сны, в которых меня уносило прочь теплой волной. Я улетал в другой мир, далеко-далеко от тех мест, где мне доводилось бывать.

Поднявшись однажды утром, чтобы зажечь лампы у алтаря в предрассветных сумерках, я услышал чей-то крик, раздавшийся возле входа в капеллу. Перепрыгнув через людей, спавших в центральном проходе, я выбежал наружу и наткнулся на женщину, прислонившуюся к дверному косяку и указывавшую рукой вдаль. Я проследил за ее взглядом, но не усмотрел ничего необычного. Смутные очертания гор, едва заметная полоска неба, начинающего светлеть на востоке.

А потом меня будто ударила молния.

Я не видел ничего, кроме гор!

Крики, раздавшиеся изнутри, разбудили тех, кто еще спал.

Спотыкаясь, я спустился с крыльца и встал на утоптанную землю. Люди из окрестных домов тоже выходили наружу, чтобы узреть это своими глазами.

Стена исчезла.

* * *

Профессор посетил нас в тот же день. За ним следовали восемь десятков молодых богомолов, все без оружия и брони, с зелеными панцирями (панцирь профессора имел тускло-коричневый цвет). Очень юные и очень любознательные.

Они собрались у капеллы и смотрели на сотни людей, стоявших внутри и снаружи. Людей, благодаривших различных богов за неожиданное спасение. Я вышел встретить профессора с искренней улыбкой на лице — едва ли не первой за эти два года.

— У вас получилось, — заметил я.

— Пока да, — согласился профессор, слегка шевеля крыльями. — Мы долго спорили между собой, но в итоге все же объединились и надавили на Кворум. И они согласились остановить вашу казнь.

— А как насчет Четвертой экспансии?

— Ее тоже решено приостановить, пока я со студентами не завершу свои исследования. Мы собираемся узнать о вас все. Нас интересуют религия, культура… ну и прочее, но в естественной среде.

— Поэтому вы убрали Стену?

— Да. Об этом спорили больше всего, но мы с коллегами верим, что никакое исследование невозможно до тех пор, пока вы закрыты в пробирке. Вы можете отправиться, куда захотите, хотя должен предупредить, что не каждому из моих сородичей понравится вид человека, свободно разгуливающего по земле, которую они считают своей. Советую соблюдать осторожность.

— А когда ваше исследование завершится?

— Это произойдет очень нескоро, помощник капеллана. Пройдет много ваших лет, и к тому времени многие могут изменить свою точку зрения.

— Вы говорите о богомолах?

— Возможно, и о людях тоже, — ответил профессор.

Он снова пошевелил крыльями, и я вдруг почувствовал, как во мне поднимается смех. Чистый, веселый смех. Я расхохотался, да так, что согнулся пополам.

Когда эта вспышка эмоций прошла, я выпрямился, вытирая слезы.

— Пойдемте, — сказал я. — Вы выполнили свою часть сделки, а я теперь должен исполнить свою. Вам нужно это увидеть.

И я повел профессора внутрь, к своей пастве.

Перевел с английского Алексей КОЛОСОВ

Рассказ впервые опубликован в журнале «Analog» в 2011 году.