Разговор с дочерью. Дарвин и амброзия

Разговор с дочерью. Дарвин и амброзия

Расскажу эпизод, иллюстрирующий тему бессмертия.

Ключа в кармане не оказалось. Я позвонил. Еще раз. И еще. Дверь наконец открылась. Шагнув через порог, я поцеловал дочь, быстро прошел в комнату, пытаясь сбросить, словно груз с плеч, ощущение безысходности. Спасения, однако, от этого не было. Комната была тесной, шкафы и полки с книгами вели медленное наступление, постепенно уменьшая жизненное пространство, и в этом был повинен я сам: до сих пор останавливался у букинистических и иных прилавков, всматриваясь в обложки, бегло листая разноликие издания, пока не улавливал некий тайный голос или знак, который одобрял выбор; и я был благодарен судьбе за это маленькое открытие, избавлявшее от лишних раздумий.

Дочь… Я встрепенулся. Она стояла молча у приоткрытой двери и наблюдала. Щека ее сегодня была липкой, холодной, и на губах остался розово-пряный душистый след от поцелуя.

— Ты что? — спросил я.

— Так… — завтра выпускной вечер.

— Ах, вот что! Как же я забыл?..

— Так же, как всегда, — быстро, насмешливо ответила дочь.

— Ладно, ладно… Скажи-ка, откуда ты взяла столько крема, что он буквально сползает с твоих щек, как ледник с горного хребта.

— Это маска.

— Маска?

— Да. Ты что, ни разу не видел маску?

— Но помилуй, ребенок, ведь лицо от этого лучше не будет.

— Будет.

— Нет же, говорю тебе! Подойди, я покажу тебе рецепт, после знакомства с которым ты вынуждена будешь согласиться со мной.

— Ну…

— Вот смотри. Открываем вместе с тобой книжку. Читаем… читаем?

— Ну, читаем… столовая ложка пчелиного меда, ложка толокна и яичный желток. Приготовление… приготовление смеси, к взбитому желтку добавляют мед и толокно, затем растирают до получения однородной массы. Это примитивно, папуас. Это же овес…

Случилось то, что случалось не раз в последний год. Разговаривая с дочерью, я делал неосторожный шаг, действительно сбивался на родительский примитив, вызывавший мгновенную ответную реакцию. И ребенок — ребенок ли? — снисходительно называл меня папуасом. Но сегодня я вознамерился ответить.

— Не хочу с тобой спорить. Забавно, если я стал бы подсказывать тебе в этом.

— Забавно, — согласилась дочь.

— И все же мы забываем иногда больше, чем приобретаем.

— О чем ты?

— О том, что мы еще не можем создать простой ржаной колос. Мы даже не знаем, грубо говоря, из чего он состоит. Так, весьма приблизительно… а есть ведь или были, по крайней мере, растения, которые и не снятся ботаникам. Амброзия, например.

— Амброзия? Это кустарник, что ли?

— Нет. Амброзия из легенд. Боги были бессмертны потому, что питались амброзией.

— А простые смертные?

— Иногда и простым смертным доводилось пробовать амброзию.

— Кто же эти смертные?

— Один из них — фессалийский царевич Пелей, жених и муж морской богини Фетиды. Руки Фетиды домогались Зевс и Посейдон. Оба они были еще холостяками, но их предупредили, что прекрасная Фетида родит сына, который могуществом превзойдет отца. И оба грозных бога отступились от этой удивительной девушки.

— Струсили?

— Да. Было решено выдать Фетиду за смертного. И вот когда Пелей влюбился в нее, и Фетида смирилась со своей участью, в пещере мудрого кентавра Хирона отпраздновали свадьбу. Посейдон подарил молодоженам пару бессмертных коней, Афина — флейту, а флейта эта была совсем непростая, а волшебная, другие боги тоже пришли не с пустыми руками…

— А Зевс?

— Не помню, был ли там Зевс или не был. Но разве это так важно?

— Важно. Ведь он ухаживал за Фетидой.

— Ну, знаешь ли, боги поступали часто совсем не так, как люди. Предвидеть их поступки трудно. Хотя, конечно же, им не откажешь в логике.

— У них гораздо больше возможностей, да?.. В пещере угощали амброзией?

— Да. Нектаром и амброзией, как принято. Обычно голуби приносили богам амброзию на Олимп, есть такая гора в Греции. На этот раз маршрут был другим, и они садились на руку приветливо улыбавшегося гостям Хирона и отдавали амброзию кентавру.

— А где брали амброзию голуби?

— На берегу океана. Очень далеко от Олимпа да и от пещеры Хирона тоже.

— На берегу океана? Какого же?

— Думаю, Атлантического.

— Почему ты говоришь: думаю? Разве это неизвестно?

— Неизвестно. Место не указано.

— Зачем же тогда придумывать за богов? Ты можешь ошибиться.

— Но боги когда-то были тоже смертными. Время и поиски дали им бессмертие, сделали богами и героями легенд.

— Это что, люди?

— Ну да, некоторые из них. Много тысяч лет назад. До Рима. До Афин.

— Значит, амброзия действительно существовала? И были люди, которые этот секрет знали?

— Да, существовала. Да, были. Да, знали. В этом все дело.

— Это по-твоему?

— Трудно одним словом ответить. Не один я считаю, что миф — это лишь форма передачи знаний потомкам. Удачная к тому же форма, заметь. Но тайна не всем открывается.

— А кому?

— Только человеку серьезному… ну, и тому, кто думает о других.

— Ты такой?

— Хочу быть таким.

— Почему же сейчас нет амброзии?

— Потому что все изменилось вокруг до неузнаваемости. Раньше даже Черного моря не было. Океан и моря были мельче на целых сто метров. Европу наполовину покрывал ледник. Бродили мамонты, рыскали саблезубые тигры.

— Когда же это было?

— Двенадцать тысяч лет назад. Когда Атлантида не скрылась еще в волнах океана. Там был свой Олимп — большой остров посреди океана с высокой горой. Гора эта курилась, зеленоватый дым поднимался столбом до неба — так казалось издалека. Там-то и жили атланты и боги. У горы три пика, поэтому и у Посейдона в руке трезубец. Вокруг океан, океан, понимаешь?.. Вдруг из океана показываются три пика-зубца. Видно их за триста километров Ну а сейчас на этом месте Азорские острова, это и есть остатки затонувшей Атлантиды, и самая высокая гора Азор, кажется, около километра высотой. Совсем не то. Даже греческий Олимп выше, к нему и перешла пальма первенства.

— Амброзия исчезла?

— Да.

— Что это такое?

— Морская трава: росла она на подводных лугах. Иногда ее ленты прибивало к берегу, их подбирали голуби, ведь голуби всегда — и сейчас и раньше — бродят по пляжам.

— Ты уверен?

— В чем? В том, что амброзия не выдумка? Уверен.

Я подошел к столу, извлек из выдвижного ящика записную книжку, одну из самых старых своих книжек, протянул дочери, раскрыв ее страницы так, что бросался в глаза аккуратный заголовок, выведенный каллиграфически: «Письмо Чарлза Дарвина о бессмертии».

Искоса я следил за дочерью, пока она читала выписку, сделанную восемь лет назад. Это был ответ известного естествоиспытателя некоему А. Ганичу, издавшему брошюру «Несколько слов о вечности тела человека». Брошюра была издана в Ницце в 1880 году на французском языке, хотя автор ее — русский и настоящая фамилия его — А. Панчин. Вот что писал Дарвин.

«Милостивый государь! Я полагаю, что никто не может доказать, что смерть для человека неизбежна, однако в пользу этого взгляда говорят с непреодолимой силой данные, касающиеся всех живых существ. Я не думаю, чтобы каким бы то ни было образом можно было считать неизменно истинным, будто высшие организмы всегда живут дольше, чем низшие. Слоны, попугаи, вороны, черепахи и некоторые рыбы живут дольше человека. Так как эволюция находится в зависимости от длинного ряда сменяющих друг друга поколений, что само собой подразумевает необходимость смерти, то мне представляется в высшей степени невероятным, чтобы человек мог избежать необходимости следовать общему закону эволюции, а именно это и произошло бы, если бы он стал бессмертным. Вот все, что я могу сказать. Остаюсь, милостивый государь, преданный Вам Ч. Дарвин».

Проще говоря, Дарвин отрицал возможное бессмертие человека, ставя его в ряд других живых существ.

Я хорошо знал и содержание брошюры, послужившей поводом к переписке. Автор ее пытался доказать, что человек может непрерывно приспосабливать свой организм к условиям жизни и, таким образом, устранить смерть, эту «в высшей степени неприятную развязку».

Кто такой А. Панчин из Киева, так и осталось неизвестным историкам науки. Журнал «Новь» в 1884 году так комментировал ответ Дарвина: «Письмо это доказывает, каким неистощимым запасом терпения должны обладать иногда выдающиеся люди, чтобы переносить эксцентричные выходки своих современников».

Но вопрос не так прост. С тех пор утекло много воды, сменились поколения мечтателей и ученых, объяснял я дочери, а мысль снова и снова возвращалась к бессмертию человека, на новом, конечно, уровне знаний. И вот, почти ровно сто лет спустя после скептического письма ученого сделан решающий выбор и первые шаги к бессмертию. Может быть, следующее поколение овладеет секретом богов-олимпийцев.

— Ты веришь в это? — спросила дочь.

— Нет. Я знаю это, — неожиданно горячо сказал я и тут же устыдился своей горячности: разве мало за последние годы и десятилетия писали и говорили о чудесах в науке и о возможном бессмертии — тоже?

Я без труда уловил перемену в дочери: глаза ее казались теперь темными, в них читалось внимание и неподдельный интерес. Надо же, подумал я, амброзия, оказывается, не только средство от старения, но и от скуки.

Но когда-то, несколько лет назад, я сам испытал нечто подобное, и возникший интерес был вознагражден позже. Мне повезло. Из двухсот гипотез, объясняющих старение, вскоре был сделан почти безошибочный выбор, так что мне много раз приходилось уже встречать в прессе сообщения о том, что в следующем веке будет решена проблема троекратного продления жизни. Я знал, что за этим стояло: опыты с антиокислителями, которые помогали сохранять долгую бодрость пока лишь десяткам белых мышей. Но как магическое заклинание звучало в моей голове это полузабытое слово: амброзия…

— Знаешь, — добавил я спокойно, — я мог бы рассказать тебе так много, что ты устала бы слушать, — давай-ка лучше вернемся на Олимп, в Элладу…

— Давай, — согласилась дочь и выжидательно, с легкой полуулыбкой смотрела на меня. — Что ты мне расскажешь об Олимпе? И что ты еще знаешь о самих богах.

…Я не подозревал тогда, что смогу ответить на этот вопрос так подробно, как в этой книге.