«ГРАНИЦА» — СЛОВО СВЯТО

«ГРАНИЦА» — СЛОВО СВЯТО

С командующим Тихоокеанским пограничным округом генерал-полковником

Виталием СЕДЫХ беседует

Александр ПРОХАНОВ

Александр ПРОХАНОВ. Виталий Викторович, советско-китайская граница для меня — мой первый боевой опыт. Помню март 69-го, Даманский, сырые голубеющие снега на Уссури, солнечные сопки в рыжих неопавших дубах, и на талых ручьях — красные кумачовые гробы, ветер колышет белые накидки, под ними — твердые закостенелые тела убитых пограничников, и мать падает на гроб, хватает, целует ледяные руки сына. До сих пор не забываю имен пограничных гарнизонов — Нижне-Михайловка, Иман, не забываю имен пограничников, живых и убитых — Бубенин, Бабанский, Стрельников, полковник Леонов. Не забываю убитого, впрессованного в снег китайца с пулевой дырой во лбу — меховая шапка отпала, красная рана, красная на шапке звезда.

А летом того же года — Казахстан, Джунгарские ворота, озеро Жаланашколь. Пограничники атакуют захваченную китайцами сопку Каменную, и по всей горе, где прокатилась атака, — рассыпанные автоматные магазины, кровавые бинты и недозрелые помидоры из китайских сухпайков.

Теперь, сидя с Вами, пограничником-дальневосточником, я вспоминаю те годы.

Именно тогда я понял, что граница — это далеко не романтическая среда, а место тяжелого ратного труда. В те годы поговаривали и даже писали в открытой прессе о приближении большой, крупномасштабной войны с Китаем. Китайцы формировали по ту сторону границы свои укрепрайоны, наращивали военное присутствие, и главное — витала в воздухе какая-то ошеломляющая угроза. Я хотел бы Вас спросить, что представляет собой сегодня русско-китайская граница на Вашем участке, какой она переживает момент? Я понимаю, что политическая ситуация между нашими странами, нашими народами уже совершенно другая, и это очень благотворно, но граница есть граница. В чем сегодня проблемы приморского пограничья?

Виталий СЕДЫХ. Если отвечать Вам, Александр Андреевич, коротко, то можно сказать, что сравнительно с периодом конфронтации, пик которой пришелся на 69-й год, государственная граница уже не является четкой и жесткой разделительной линией между нашими народами и государствами. Возможно, Вам мои слова покажутся странными, но русско-китайская граница сегодня — это, скорее, линия соединения. Вот доказательства тому. В 69-м году не было ни одного пункта пропуска на территории Приморского края или на участке нашего пограничного округа, через который бы проходили грузы, транспортные средства или, скажем, туристы, а с начала 90-х годов действуют уже четыре пункта пропуска, и действуют на полную мощность в соответствии с их объемом обустроенности. Причем с каждым годом объем перевозок резко возрастает, так что и китайская, и наша сторона постоянно решают вопросы о расширении этих объемов. Кроме того, если в 69-м году между советскими и китайскими пограничниками отношения были очень холодными, потому что никакой официальной основы для них не существовало, то сегодня, после ряда поездок в Пекин, реализуя установки руководителей нашего государства, директора Федеральной пограничной службы, нам удалось достичь соглашения с китайскими коллегами о взаимной охране границы. Это соглашение предусматривает порядок взаимодействий по обеспечению режима российско-китайской границы. В соответствии с ним за последние два с половиной года я как командующий округа неоднократно встречался и с командующими китайских провинциальных военных округов, и с руководителями департаментов пограничной охраны министерства общественной безопасности КНР. В результате этой работы количество нарушений государственной границы или, как мы, пограничники, говорим, попыток прорыва через границу снизилось с 768 случаев в 1993 году до 240 — в 1996-м, а за первые шесть месяцев текущего года таких попыток было всего 86.

Другой очень точный показатель — попытки нарушения режима границы, связанные с незаконным пересечением ее, но без умысла перейти на сопредельную территорию и вести там какую-либо противоправную деятельность. Количество таких нарушений режима за последние годы снизилось приблизительно в 4 раза, а на отдельных участках — в 5-6 раз. Все эти цифры говорят, что характер российско-китайской границы в корне изменился. Граница стала не местом выяснения отношений, а местом и линией укрепления дружбы и добрососедства, и это, положа руку на сердце, действительно так. Меня как военного человека, который провоевал не один год, который смотрел на противника через прицел автомата, — меня такая ситуация только радует. В воздухе на границе перестало пахнуть порохом.

А. П. Но вот когда была конфронтация — сначала явная, потом ушедшая несколько в глубину, — в условиях той напряженности держать границу было, наверное, легче. Жесткая граница, наша позиция силы и твердости — она обеспечивала больший порядок. Конечно, любая жесткость требует усилий, но нынешняя мирная граница — она как бы сложнее для вас, пограничников, стала: больше хлопот, больше новых явлений. Так это или нет?

В. С. Нет, так говорить нельзя, хотя частично я могу с Вами согласиться. Увязывать жесткость с порядком на границе нельзя, даже приведенные мною цифры об этом свидетельствуют. По крайней мере, количество нарушений границы и пограничного режима в те годы было существенно выше. Я думаю, потому, что сопредельное государство претендовало тогда на нашу территорию, вольно или невольно потакая действиям своих граждан по явочному освоению наших земель и вод. При переходе к новым отношениям китайская сторона изменила позицию, и даже на официальных встречах представители КНР подчеркивают свою заинтересованность и свои усилия по поддержанию порядка на государственной границе. В качестве примера могу привести следующий факт: именно китайцы с прошлого года начали строить со своей стороны на двух участках тоже электросигнализационные заградительные системы, причем общей протяженностью до 200 км.

Но появились, Вы это совершенно правильно подметили, новые тенденции. Они связаны с открытием пунктов пропуска, через которые пошла незаконная миграция китайских граждан — прежде всего по линии безвизового туристического обмена. Я понимаю, что эту миграцию питают экономические корни, ведь незаконные эмигранты-китайцы оседают в Приморском крае с целью занятия коммерческой, предпринимательской деятельностью. Мы, конечно, понимаем, что через этот канал осуществляются также интересы спецслужб: если бы они его не использовали, то зачем было бы содержать спецслужбы вообще? Нас беспокоило оседание китайцев, причем зрелого возраста и с такой, я бы сказал, военной выправкой, вблизи важных стратегических объектов: узлов связи, аэродромов, железнодорожных мостов и т.д. Такая тенденция была в 1994 году подмечена, и по нашей инициативе руководство Приморского края в лице Евгения Ивановича Наздратенко, а также прокурора, начальника УВД, начальника УФСБ и ряда других заинтересованных ведомств провело совещание, на котором был выработан целый комплекс мер по пресечению такой незаконной миграции, получивший название “Операция “Иностранец”, что позволило за три последних года в целом решить и эту проблему, особенно в части оседания китайцев из числа туристов-безвизовиков. Цифры здесь такие: в 95-м году 79% китайцев осело в Приморском крае и только 21% нам удалось выявить и депортировать, то есть в принудительном порядке возвратить в сопредельное государство в 96-м году мы не смогли депортировать 35% граждан КНР, незаконно находящихся на нашей территории, а в 1997 году удалось закрепиться здесь всего 1,2% китайцев. Если же говорить в абсолютных цифрах, то ежегодно от двух до четырех тысяч китайцев имели намерения и пытались не возвратиться вовремя на свою территорию. Так что о миллионах незаконных мигрантов речи быть не может.

А. П. Есть еще один деликатный вопрос. Немцы во времена Бисмарка сформулировали такой тезис о “желтой опасности”, имея в виду Китай: нарастающий вал тогда сотен миллионов, а теперь — и миллиарда человек. Ощущение этого гигантского человеческого клубка — оно ведь витает в подсознании и русских людей, особенно тех, кто живет рядом с границей. Я в прошлом году был в Китае, меня пригласила крупнейшая газета КНР “Гуанминжибао” выступать с лекциями о современной России, и я там интересовался, насколько справедлив тезис о китайской экспансии? Потому что хуацяо на юг двигались и продолжают двигаться, очевидна эта китайская экспансия в Малайзию, в Индию, хотя сами китайцы и на бытовом уровне, и, конечно, на официальном заявляют, что все это не более чем мифология, что у Китая нет устремлений к экспансии, к гегемонии, что это чисто экономическое движение “челноков”, что у Китая достаточно собственной территории. Вот Вы как военный, как профессиональный пограничник испытываете ли этот комплекс общенациональных тревог, чувствуете ли это нарастающее экономическое и человеческое явление, чудо китайское?

В. С. Как военный человек отвечу вначале на военную, а потом и на другие части вашего вопроса. Что касается “желтой опасности”, то, с военной точки зрения, сегодня такой проблемы нет, поскольку существует оружие массового поражения, которому безразлично, будут там два человека или два миллиарда — в этом адском огне погибнут все. При наличии у России мощного ядерного щита — прямой военной угрозы нет. Но есть угрозы демографические, иммиграционные. Я приводил реальные цифры, они невелики, но важно другое. При депортации китайских граждан-нелегалов мы подвергали их административным наказаниям, в том числе и штрафам. Но вместе с тем у меня имеются данные, что китайская сторона своих депортированных из России граждан к ответственности вообще не привлекает. Как это расценивать? Так, что полностью закрываются глаза на интересы России, не принимаются меры, чтобы препятствовать дальнейшей незаконной иммиграции. Кроме того, в течение прошлого года мы подвергались серьезному и длительному нажиму со стороны спецслужб Китая, китайского МИДа с целью воспрепятствовать депортации их граждан. Что предлагали китайцы? Чтобы мы каждого задержанного нарушителя везли в Хабаровское генконсульство для выдачи необходимых документов, потом возвращали на пункт пропуска, через который он пересек границу, и в течение десяти суток ждали ответа от китайских властей — примут они своего гражданина обратно или нет.

Моя позиция по этому вопросу всегда оставалась неизменной. Она заключалась в том, что мы поддерживаем официальные контакты со своими коллегами в целях обеспечения порядка на государственной границе, но ни разу ни один российский представитель не позволил себе при встрече — официальной или даже неофициальной — выразить свое мнение о внутреннем китайском законодательстве. Плохо оно, хорошо ли, нравится нам, россиянам, или нет — это есть суверенное дело Китайской народной республики. Мы как соседи просто обязаны уважать установившийся там закон и порядок. Того же вправе ожидать и от своих соседей. Пришлось даже заявить, что я буду вынужден подключить свою, российскую, общественность и средства массовой информации к обсуждению ситуации на Дальнем Востоке. Это подействовало, и вот уже полгода как китайцы, скрепя сердце, принимают эти сотни и тысячи депортированных из России своих сограждан.

А. П. Вот Вы сказали, что, по крайней мере, в Приморье сняты территориальные претензии. Это, конечно, большое достижение, но оно предполагает следующий этап — это демаркация границы, это землемеры со своим аршином, чтобы зафиксировать, буквально застолбить достигнутые договоренности. Демаркация, знаю, происходит очень энергично, интенсивно, однако на определенных участках границы возникают конфликты по этому поводу, в частности, конфликт, который затронул вначале только Приморский край, а потом стал известен и понятен Москве, всей стране в целом. И вот вокруг этого конфликта разгораются страсти: националисты, коммунисты, либералы и другие партии вносят каждая свою лепту в этот спор, в эту дискуссию, которая касается в данном случае районов озера Ханка и реки Туманган. Могли бы Вы своим военным четким языком объяснить, в чем сущность этого конфликта, в чем его драматургия?

В. С. Отвечая на этот вопрос, необходимо сразу же сделать несколько отступлений.

Во-первых, пограничники охраняют ту границу, ту линию, которую определят правительство и президент. Пограничники не определяют линию прохождения границы — она определяется в соответствии с законом, с двусторонними соглашениями, которые утверждаются соответствующими законодательными органами. Такие соглашения были подписаны, их утвердили высшие законодательные органы СССР и КНР. Обозначение границы на карте, ее делимитация были проведены и закреплены этими соглашениями, то есть два государства сказали: “Здесь линия проходит”.

Теперь, во-вторых, когда дело дошло до демаркации, в этот заключительный этап установления границы уже на местности, выяснилось, что делимитация проведена была не очень качественно и на отдельных участках — в ущерб Российской Федерации и в пользу нашего соседа Китая. Но, насколько мне известно, китайцы в настоящий момент не настаивают жестко на том, чтобы линию провести именно так, как определили в процессе делимитации. Так вот, новая линия границы уже продемаркирована, стоят пограничные знаки, прорублены просеки, но охраняется она по прежней линии, не по новой, а в отношении тех трех участков, где возникли сомнения, ведутся переговоры с китайцами. Чем они закончатся, уступят ли китайцы в тех законных и обоюдно подписанных договоренностях или не уступят — я не могу сказать, потому что все переговоры ведет Министерство иностранных дел.

А. П. Вот я сейчас разговаривал с губернатором и с его заместителем, которые так остро и мотивированно объяснили драму Тумангана, реки Туманной тем, что в итоге будут нарушены геостратегические интересы России в следующем веке. И я думаю, что Вы как гражданин — не военный, а просто как русский человек — имеете собственную точку зрения на эту проблему.

В. С. Я сегодня командующий округом, у которого в подчинении тысячи пограничников, и в этом качестве буду охранять ту линию, которую определят наше правительство и президент. Но, конечно, мне не безразлично, где именно пройдет эта линия, и любая пядь земли, если она просто-напросто передается сопредельному государству, отзывается душевной болью у каждого из нас, в том числе и у меня.

А. П. В частности, я познакомился с генерал-майором, уже в отставке, Розовым — и вот меня, моих друзей его поступок просто-напросто поразил: настолько он не свойствен ни нашей советской, ни сегодняшней российской этике. Мне казалось, что такой неординарный поступок должен был вызвать взрывную реакцию в военной среде, среди офицеров. Как отозвалась его добровольная отставка в кругах пограничников?

В. С. В принципе решение генерал-майора запаса Розова Валерия Михайловича не вызвало какой-то реакции в офицерском корпусе по одной-единственной причине, я ее уже называл, но повторюсь: вопросами демаркации занимается Министерство иностранных дел, и генерал Розов принял свое решение, находясь в штате Федеральной пограничной службы, но работая полностью в совместной российско-китайской комиссии по демаркации, то есть он был в подчинении Министерства иностранных дел. И если генерал Розов был не согласен с позицией этого ведомства, то, видимо, он подал пример не пограничникам, а сотрудникам МИДа.

А. П. Интересно, что силовые структуры — и Советского Союза, и Российской Федерации — подвергаются колоссальному давлению со стороны политических сил и структур. Идут непрерывные чистки ФСБ, это сегодня одна из самых несчастных служб, страшный всемогущий монстр КГБ превратился за время реформ в загнанного пушного зверька, с которого разве что шкуру еще не сняли. Или, например, армия наша многострадальная, ее трясет непрерывно. Что творится в ФАПСИ — черт знает что! И на этом фоне единственная силовая структура — погранвойска — удивительным образом сохранили все же свою внутреннюю строгость, стройность, независимость, хотя бы относительную, от всех этих вихрей политической жизни, общество по-прежнему уважает погранслужбу. Что это: результат того, что Николаев такой тонкий стратег, либо все же пограничники в нашем обществе вызывают особый пиетет, на них не решаются замахнуться? Вы согласны, что пограничникам живется легче, нежели всем остальным?

В. С. Ну, легче или труднее — здесь не мне судить, потому что у нас трудностей своих столько, что не хватает времени их преодолевать. Но разница некоторая существует в отношении общества к пограничникам и к другим силовым структурам. Первая причина — это глубокие нравственные корни пограничников, костяк которых, естественно, составляет офицерский корпус. Все, что в нас есть, — закладывалось еще сызмальства. Кто-то начинал службу с рядового на заставе, кто-то — с курсантской скамьи в училище. Но везде с первых же дней закладывались в нас патриотизм, любовь к границе Отечества, самопожертвование и бескорыстие. У нас традиционно предметом особого внимания была чистота — не действий даже, а помыслов: с довоенных лет, а может, и с петровских времен даже это идет. Поэтому в рядах пограничников не было места непатриотам, непрофессионалам — они не приживались попросту. И вот, когда на страну выпала пора перестроек и радикальных реформ, в том числе и в силовых структурах, мы, пограничники, оказались той структурой, которую эти вихри не только не сломали, но даже и не согнули, не заставили изменить вере в необходимость охранять и защищать государственную границу. Вот это самое главное.

И, конечно, в руководство ФПС, на наше счастье, был назначен такой высочайший профессионал, как генерал армии Николаев Андрей Иванович. Среди офицеров так говорят: “Самое ценное, что он носит — это даже не высокие погоны на плечах, а голову”. И душа у него настоящего офицера: нравственность, которая просто служит примером для подражания, бескорыстие, преданность делу в это тяжелое время. Именно с Николаевым абсолютное большинство наших офицеров связывают тот факт, что пограничные войска не развалились, устояли, — более того, совершенствуют свою деятельность и помогают пограничникам других стран Содружества. Сейчас директор пограничной службы находится в поездке по Молдавии — и не от хорошей жизни, поверьте, а потому, что там система охранной службы границы развалилась, и этот развал непосредственно несет в себе угрозу российским национальным интересам. Причем это не разовый выезд, а постоянная целенаправленная работа ведется.

А. П. Я, к сожалению, не знаю Андрея Ивановича лично, смотрю как бы со стороны, и на меня он производит впечатление блистательного генерала, в хорошем смысле кастового, с чисто военным благородством и такой рафинированностью военной на фоне настоящей человеческой скромности. А вот как Ваш путь складывался? Вы сказали, что успели повоевать. Это, если не секрет, где — в Афганистане?

В. С. Окончил я алма-атинское пограничное училище, после окончания которого попал в Западный пограничный округ, семь лет там прослужил, был заместителем и начальником заставы, потом меня направили в Академию имени Фрунзе. Окончил ее и получил назначение в Среднеазиатский пограничный округ, где служил на различных должностях, которые были связаны с выполнением специальных задач на территории Афганистана. Семь лет прослужил там: от офицера до заместителя начальника оперативной группы и заместителя начальника штаба округа, после чего меня снова направили учиться в Академию Генштаба, откуда вернулся уже заместителем командующего округом. Далее — Северо-западный пограничный округ, первый заместитель командующего, начальником штаба год проработал — и вот четвертый год являюсь командующим в Тихоокеанском округе.

Что касается Афганистана, то у пограничных войск КГБ СССР там была своя зона ответственности, ее называли еще буферной зоной. Это полоса территории глубиной от 80 до 150 км вдоль государственной границы СССР со стороны Афганистана. И в этой зоне ответственности находилось, о чем почти не писали, свыше сорока наших гарнизонов: от Чекаба до Мазари-Шарифа. По сути, в каждом центре северных провинций находились наши оперативные и мотоманевренные группы численностью от 14 до 17 тысяч человек, которые выполняли специальные задачи пограничной службы.

Пользуясь случаем, могу Вам один исторический секрет открыть: последним нашим солдатом, который вышел из Афганистана, был рядовой советский пограничник, и случилось это в 16 часов 21 минуту 15 февраля 1989 года через Мост Дружбы на участке Тактабазарского погранотряда. Выход был вдоль реки Мургаб. Я был у генерал-лейтенанта Коробейникова, которого начальник погранвойск СССР генерал армии Матросов назначил непосредственным руководителем вывода, начальником штаба и вел учет, когда, с какого направления какие подразделения вышли. Мы были, по сути дела, арьергардом и выходили уже после того, как отгремели фанфары, когда откушали плов и шашлык, когда прошел командующий 40-й армией, после того, как разъехались пресса и телевидение — в 15 часов 30 минут вышла на этом направлении последняя наша мотоманевренная группа и сбросила в Аму-Дарью обувь, оставленную кем-то на Мосту Дружбы.

А. П. Живописную картину Вы нарисовали. Но все это в прошлом, а как все же сейчас? Каким образом в стройную, налаженную жизнь погранзастав, в быт погрангородков врывается сегодняшняя трагедия? Чем отличаются, например, ребята-призывники от дореформенных?

В. С. Разница значительная. Если до 91-го года сто процентов призывников имели законченное среднее образование и выше, то сейчас только процентов 70 — 75. Если раньше ни одного призывника не брали, кто имел приводы в милицию, то сейчас на это вообще не обращают внимания, в пограничники попадают даже люди с условной судимостью. Кроме того, примерно 15% — с дефицитом веса, а раньше ни единого человека с дефицитом веса не брали. Почему? Не из кого выбирать. У нас два раза в год призывы, весенний и осенний, и численность призыва различная. Так вот, с последних призывов я формирую учебные пункты со щадящим режимом и усиленным питанием, солдаты их уже прозвали “откормфермы”. Там идет питание за счет подсобного хозяйства и улова рыбы, обучаются там ребята не три месяца, а шесть, чтобы они набрали вес и могли вынести те сильные физические и моральные нагрузки, которые встретятся им непосредственно на государственной границе.

Далее. Если раньше не было ни одного призывника, который до призыва нигде не учился и не работал, то сегодня таких до 40%. Вопрос возникает: а чем они занимались на гражданке? С чем пришли в пограничные войска? Это — трагедия, конечно. И проявляется она иногда очень неожиданно. Вот последний случай — на 8-й заставе в бухте Преображения, в Находке. Там кого только не было уже: и прокуратура, и ФСБ, и служба собственной безопасности округа разбиралась, журналисты ездили — я никому не запрещал. Официального заключения по этому ЧП нет, так что поверьте на слово.

Вот получает солдат в начале года письмо от матери, ему увольняться весной, и та ему пишет: “Сынок, здравствуй, вот получили твое письмо, спасибо. Дома все нормально, новостей больших нет”. Дальше пишет, что сосед дядя Петя запил и помер, а соседка такая-то бегает на панель, мать с отцом переживают за нее, бьют, ничего не получается. Еще один сосед из-за безысходности повесился. Такие вот примеры из жизни, а в конце: “Мы тебя ждем, соскучились”. А мысль-то подспудно просматривается: хотим повидаться, но делать у нас нечего — оглядись там, где служишь: может, можно зацепиться, устроиться на работу, обеспечить себе более-менее нормальные условия существования. А что в Преображении? База тралового флота, половина безработных, вторая половина месяцами не получает зарплату. Ну хорошо бы, один солдат такие письма из дому получал, но ведь у многих та же ситуация, морально и психологически их эта обстановка, которая ожидает после увольнения, уже давит. И вот однажды, просматривая по телевизору фильм, один из тех, от которых меня лично коробит, где пропагандируются индивидуализм, секс, насилие, — этот сержант и говорит приятелю: “Слышь, Петро, вот это жизнь — смотри! Девочки, деньги… А куда мы поедем на гражданку? Лучше вот так вот три денька хотя бы пожить, чем всю оставшуюся жизнь мучиться, как мучаются наши близкие, родители наши. Куда ни глянь, работы нет, зарплаты нет, выживают кто как может. Так лучше три дня пожить, а там — хоть трава не расти!”

Поговорили вроде бы в шутку… Но проходит месяца два, они возвращаются к этому разговору, и уже создается, формируется группа из трех человек, которая определила: “Лучше три дня пожить и покончить жизнь самоубийством, чем отслужить и вернуться домой, в отстойник”. Разрабатывают план: захватим оружие, убивать никого не будем, запрем личный состав и, пока те находятся под замком, забираем машину, выезжаем в поселок, ограбим один-два ларька, наберем водки, конфет, печенья, лимонад, прихватываем девочек, отрываемся от возможного преследования и три дня погудим, а затем все трое кончаем жизнь самоубийством. Вот и все.

Судьба им отпустила в этом замысле всего один час. На их пути встали два прапорщика, ответственные в этот день на пограничной заставе. Но договоренность была, собственно, они с жизнью уже распрощались, отведя себе всего трое суток. Так вот, когда прапорщики встали на пути реализации этого замысла, они их убрали. Весь личный состав, и женщины там говорили им, умоляли: “Не делайте этого!” Все — они прапорщиков расстреляли, выехали в поселок, к магазинам, но уже на пути движения милиция выставила наряд. Двое покончили жизнь самоубийством при встрече с милицией, а один сдался.

На заставе не установлено ни одного факта неуставных отношений и признаков дедовщины никем не обнаружено. Начальник заставы, заместитель, старшина особенно — все возможное сделали, чтобы создать нормальный быт. Это по оценке совершенно сторонних организаций, которым не нужно защищать честь нашего мундира. Да и местные жители отмечали, что это происшествие для них неожиданно: ведь на заставе нормальные условия, все чисто, уютно, все накормлены. Даже не верится, что такое могло произойти. Что здесь? Кто еще недоработал? Конечно, мы урок усвоили и выводы сделали. Наказали офицеров — правда, скорее, остальным в назидание, для профилактики, чтобы отслеживали настроение личного состава: что за пределами военных городков, что дома, — чтобы интересовались, как-то поддерживали. Большой список мероприятий.

Но основная-то причина — в обществе.

А. П. Поэтому я и говорю, что трудно воспитателям сейчас. Им трудно говорить современным молодым людям, просвещенным, достаточно оснащенным интеллектуально, отчасти циничным, что граница по-прежнему священна, то есть вот я умру, но не дам сломаться этой границе. Как говорить такое, когда на глазах сломалась огромная граница — значит, она не священная оказалась? И никто не умер за нее. Допустили. В прошлом году сломалась граница в районе Чечни. Вы сейчас, по существу, обустраиваете границу по внутреннему контуру России. Значит, и здесь можно ее ломать. Все-таки это огромная психологическая драма для пограничников. Мы не можем говорить, что граница не священна, что она случайна, но на самом деле тенденции, которые сейчас развиваются, раскручиваются — они таковы, что ломают границы, а мы позволяем меняться этому контуру и не умираем. А сейчас всерьез говорят о возможности превращения Российской Федерации в Российскую конфедерацию. Эта проблема вышла в общественность. По существу, подготовлен распад России и создание восьми десятков маленьких государств с проблемой границ у каждого — а я по-прежнему буду говорить, что граница Российской Федерации Магаданского района для меня священна. Это же огромная драма.

В. С. Вы затронули очень широкий пласт внутриполитических вопросов, доступ к обсуждению которых и к участию нам, военным, просто-напросто закрыт официально. Я не имею права их обсуждать. Это дело президента, правительства, Госдумы, Совета Федерации. Единственное, что я могу сказать, — мы все живые люди, мыслим, переживаем и чувствуем, и эти процессы, которые произошли в связи с перестройкой, в том числе конфедерация, — они отзываются болью в наших душах и наших умах.